1. Поэт Моншоаши организовал серию лекций на тему странствия в городе Ле-Марен на юге Мартиники. Кажется, я был одним из первых, кого он пригласил выступить на эту тему. Карибы – земля корней и странствий. Антильские изгнанники тому свидетели.
2. В «Критике чистого разума» Кант так представляет свое видение Отношения:
[…душа сама по себе познает]
безусловное единство
ОТНОШЕНИЯ,
то есть
она познает самое себя не как [чему-то] присущая,
а как обладающая
СУБСИСТЕНЦИЕЙ[99]
Независимо от того, способствует это Отношение систематическому единству целей (моральный принцип) или единству познания (принцип архитектоники), мы можем здесь с уверенностью выделить два его качества: во-первых, Отношение является связующим, которое обеспечивает постоянство мысли индивида; во-вторых, оно никак не соотносится с субстанцией. Различие, которое Кант устанавливает между субстанцией и субсистенцией, весьма ценно. Тем не менее идея Отношения появляется у него не как выход к множественности, понимаемой как тотальность. Для Канта множественность имеет место во времени, но не в пространстве. В пространстве имеется существование, которое, как кажется, не дифференцируется в себе.
3. Поэтическая устремленность к тотальности ничуть не противоречит вниманию к мелочам у тех, кто концентрирует свое воображение на конкретном месте. Одно не исключает другого, и Сен-Жон Перс не затмевает Фолкнера. Скорее, даже можно сказать, что всячески подчеркиваемая Сен-Жон Персом всемирность, на которую он с таким блистательным риском сделал ставку, рассыпается перед Отношением, не смыкаясь с ним по-настоящему. Обобщающее слово не всегда сопутствует крику народов или стран, заявляющих о себе.
К тому же дух универсализации не чурается склонности к отрицанию частных – периферийных – историй или времен (Борхес, Сен-Жон Перс), а влечение к универсальному жертвует вниманием к отдельным пространствам и становлениям (В. С. Найпол).
Верные подобному зову, многие литераторы наших стран не рискуют претворять в произведения собственные плодотворные несовершенства, довольствуясь готовыми и надежными совершенствами Другого. Эти совершенства они называют всемирными и находят в них горькое, но оправданное наслаждение, позволяющее им возвыситься над всем тем, что их окружает и могло бы стать их частью. Отстранение от местной общности позволяет им безмятежно судить о робких голосах, звучащих рядом с ними. Но эта безмятежность натужна.
1. Цветан Тодоров в книге «Завоевание Америки» (La conquête de l’Amérique, Éditions du Seuil, 1982) исследует один из наиболее значимых аватаров связи между Тождественным и Иным – связь, которая противопоставила американских индейцев конкистадорам. Тодоров считает, что противодействие индейцев в рамках этой связи следовало логике тотальности, что поставило их в технически низшее положение в сравнении с конкистадорами, чьи действия следовали только логике выгоды. («Есть две великие формы коммуникации: одна – между человеком и человеком, вторая – между человеком и миром; индейцы практиковали в основном последнюю, а испанцы – первую».) Из этого Тодоров делает вывод, что, хотя с точки зрения завоевания Америки индейцы потерпели поражение, за которым последовала перекройка всего континента и начало новой истории, в перспективе того, что я называю мировым Отношением, их референтная система, напротив, оказалась самой что ни на есть прочной (и самой выгодной?). Таким образом, Тодоров рассматривает то мировое состояние, тот этап, на котором мы сегодня находимся, не отдавая в своем восприятии никакого предпочтения (западному) «смыслу» перед (глобальным) содержанием, что бы ни говорили (например, Дебора Рут в статье «Имперское означающее: Тодоров и завоевание Мексики»: Root D. The Imperial Signifier: Todorov and the Conquest of Mexico // Cultural Critique. Spring 1988) о том, что он всё же не был свободен от «смысла», которым Европа наделила Иное, или Другого.
2. Тем временем вышла книга Жана Бернабе, Патрика Шамуазо и Рафаэля Конфьяна под названием «Ода креолитэ» (Éloge de la Créolité,1988). Она представляет собой манифест, который пытается обозначить или провозгласить традицию мартиниканской литературы. Именно на нее я ссылаюсь в тех случаях, когда провожу параллель между креолизацией и «креолитэ» («креольскостью»).
3. Я подытожил бы процесс так:
Устное и письменное
Возникновение языков устной традиции сопровождается возрождением поэтической декламации, практика которой, при всех ее несовершенствах, распространяется всё шире. Обретает контуры новая организация поэтической речи, в которой законными средствами становятся возвраты к уже сказанному (повторы, излишества), ассонансы, смены тональности и т. д. Возможно, это приведет и к обновлению письменных практик.
Многоязычие
Идея Центра была монолингвальной. Поэтика Отношения привлекает к делу все языки мира. Она требует не только владеть ими или думать на них, но и знать (ощущать), что они непреложно существуют и что их существование определяет акцент любого письма.
Языки и наречия
Существуют речевые сообщества, выходящие за пределы языковых границ. Я ощущаю себя гораздо ближе к англо-, испано- и, конечно, креологоворящим писателям Карибского бассейна, чем к большинству французских писателей. В этом и состоит наше антильское своеобразие. Наши языки различаются, но у нас (уже исходя из нашего отношения к этим языкам) – одно наречие.
Литературные жанры
Устремленное к тотальности, литературное произведение оказывается еще и этнографией собственного материала. Мы ставим в один ряд стихотворение Камау Брэтуэйта, роман Алехо Карпентьера и эссе Франца Фанона. И идем еще дальше в этом снятии различий между жанрами, отрицая необходимость в делении или разделяя их по-новому.
Мгновение и длительность
Это две «реальности» времени, будь оно линейным, круговым, циклическим, «природным» или «культурным». Две реальности, определяющие акценты наших поэтик. Можно ли сказать, что поэтика мгновения кощунственна, а любая поэтика длительности освящает единодушие?
1. Включение одного текста в другой или соединение части с целым иногда противоречит строению всей системы. Отсылка к французским критикам, заявляющим о конце поэзии, является здесь просто поводом для обозрения различных ситуаций в мире, где поэзия как выразительное средство набирает силу.
1. В книге «Антильский дискурс» я писал: «Я говорю на твоем языке (langue), а понимаю тебя на своем наречии (langage)». Когда все языки равны между собой, наречие поэта со(з)дает его язык. Перестать разделять наречие и язык – значит допустить, что любой язык освобождается в поэтике. Поэтому писать – значит ощущать себя населенным в ликующей ностальгии всеми языками мира.
1. Суждение Патрика Шародо о ситуативной компетенции ученика, только в несколько иной форме, я нашел в исследовании Роберта Б. Каплана «Шаблоны культурного мышления в межкультурном образовании» (Kaplan R. B. Cultural Thought Patterns in Inter-Cultural Education // Language Learning. Vol. XVI. № 1 & 2. P. 1–20). Каплан рассматривает условия преподавания английского как второго языка в США. Его общий вывод сводится к тому, что иностранный студент, в совершенстве изучивший и усвоивший правила нового для себя языка, совершенно неспособен на нем рассуждать: его ситуативная компетенция (Каплан не использует эту терминологию, но ход его мысли тот же) должна быть развита преподавателем.
1. Именно в ЮНЕСКО я убедился в упорном непонимании этих двух смыслов слова «культура» (помимо всех прочих). Некоторые западные чиновники, давно работающие в этой организации, были шокированы появлением в ней выходцев из стран Юга, сочтя это чуть ли не предательством того идеала «культуры», который, по их мнению, лежал в основе ее создания. Мало того, они приравнивали культуры стран, столь далеких от того, что им казалось вершиной гуманизма, к различным режимам, правившим в этих странах. По их мнению, в международную институцию проникло варварство, и даже весьма уважаемые люди бурчали себе под нос: «Скоро мы будем работать под пальмами». Недоразумение было двояким: «культуру» путали с гуманистической рафинированностью, а культуры народов – с властями, которые ими правят. И, конечно, – стоит ли говорить, что слаборазвитые диктатуры в своем деле ничем не хуже многих политических режимов, куда более цивилизованных внешне, – оно было вовсе не безобидным.
Ведь если бы чиновники ЮНЕСКО признали, что конкретная культура – это тотальность, сопричастный мир-отголосок, то им пришлось бы отказаться от исключительной привилегии «культуры» вообще и управления ею. А соглашаясь с тем, что культура равнозначна правительству, они получали все шансы или даже основания для того, чтобы во имя доброго «правления всеми делами мира сего» стремиться к поддержанию этой привилегии в неизменном виде.
Такой подход встречал одобрение большинства представителей богатых наций, которые соглашались оказывать культурную помощь бедным народам только в адресном, единственно эффективном, по их мнению, режиме и предпочтительно в двустороннем формате, всегда позволяющем договориться о выгодной сделке.
Поэтому любой глобальный анализ ситуации – того, что ЮНЕСКО одно время цинично именовало «мировыми проблемами», – немедленно отметался представителями этой организации как бесполезный и даже опасный. Время упущено, деньги потрачены впустую. А ведь если бы организация такого уровня наметила черты глобального Отношения, она совершила бы великое дело.
К сожалению, свирепствующие в подобных случаях языковые условности (в частности, мелочные предосторожности, ради того чтобы не обидеть ни одну из сторон) и бесконечные опасения во многом свели эти попытки на нет в тот самый момент, когда нужно было привлечь всё богатство воображения и поэтики. – Международной организации нужна поэтика!
Прямо скажем, героическое упорство тогдашнего генерального директора ЮНЕСКО Амаду-Махтара М’Боу во многом объяснялось его убежденностью, что в интересах всех – и развитых, и, как принято говорить, развивающихся стран – выработать общий подход к проблемам и, исходя из него, искать многосторонние решения. Однако неделимых «интересов всех» богачи не приемлют. Они готовы щедро раздавать милости, но лишь в протянутые к ним руки.
То, что органы западной прессы представляли все эти обстоятельства превратно, – реальность нашего общества. В самом деле, суть дебатов едва ли могла взволновать общественное мнение: куда занимательнее и интереснее было следить за характерами персонажей или эпизодами разворачивающегося на сцене конфликта. Вспыхивающие агенты сделали свое дело, скрыв истинные силовые линии за мнимыми («Кризис в ЮНЕСКО!»). Скажем, вопрос о «защите свободы прессы» повсюду вытеснил другой, куда более насущный – о «восстановлении мирового баланса между информационными потоками и их культурными влияниями».
И это недоразумение тоже было вовсе не безобидным.
1. Особенность конкретного языка – возможность добавить дефис (превратив «общее место» в «общее-место») – позволяет мне ввести новое понятие и дать ему пожить самостоятельной жизнью. Если бы языки были заменены сабирами, это стало бы невозможным. Только представьте, какой невообразимый кладезь подобных творений, способных преодолеть границы однократного употребления, составляют мировые языки. Сколько на свете говоров и диалектов, какими мы можем вдохновляться, всякий раз приобщаясь к несокрушимой механике Отношения… Не имея доступа к этой множественности, мы пытаемся примкнуть к ней, находясь внутри языка, на котором изъясняемся. И когда мы стремимся таким образом со(з)давать множественность, мы пробиваем языковую крепость, приумножая в свою очередь язык, в котором живем, усыпая его звездами, превращая в наречие, которое одновременно собирает и разбрасывает его в своем поперечном движении.
1. Анри Мешонник определяет современность как, среди прочего, возврат к историчности. Тем самым он, как кажется, противоречит основному течению структуралистской мысли. Однако у меня есть ощущение (может быть, неверное), что эта историчность оторвана от движения мира. Нас влечет за собой не столько историчность, сколько преломленное созвучие историй разных народов. Именно активное присутствие этих народов неявно, через уловку самозащиты отвергалось антиисторическим мышлением. Не может быть историчности без освобожденных географий.
Мешонник сетует, например, на неумеренное использование в современных критических текстах термина «горизонт». По всей видимости, он подозревает, что за этим стоит некий проект, завоевательное намерение (очередной извод стрелового номадизма), насаждение некоей идеологии или (что одно и то же) некоего всеподчиняющего идеала. Однако слово «горизонт» теряет этот смысл, когда речь идет о реализованном горизонте мира. Разве современность – не противоречивая и осмысляемая тотальность взаимоотражающихся культур? Горизонт – это круговорот всех мест на планете, пока, во всяком случае, человечество не возродит прежнее значение и употребление этого слова, «направив» его на еще неизведанные места – к межпланетным горизонтам.
Возможно, современность имеет место тогда, когда традиция, действующая в определенное время и в определенном месте, перестает постепенно усваивать изменения, приходящие к ней изнутри и снаружи, и приспосабливается к ним насильственно. Насилие не всегда означает разрыв: разрыв может проходить латентно. Но именно потому, что в нашу эпоху насильственные перемены приобрели повсеместный характер и резко ускорились, мы считаем ее современностью в абсолютном смысле.
Словом, целая цепочка современностей подготовила нашу современность – экстравагантную и эндогенную, пожирающую себя своими же предикатами. Ее длительность совпадает с ее пределом: чем больше она афиширует себя, тем больше дереализуется. Поэтому нам нетрудно обрисовать цепь будущих времен без современности или бесконечную цепь современностей без будущего.
То, что в западных культурах называют постсовременностью, или постмодерном, – это попытка найти и внести порядок в эту реальность, переживаемую как хаос, не отказываясь, однако, от витальности этого хаоса; попытка управлять современностью, выстроив ее в стройный ряд, то есть как можно прочнее закрепиться в континууме самопроизводства. Этим-то особенно и прельщает постмодернизм, чей основной вектор состоит в формалистическом воскрешении произведений и орнаментальных мотивов из западного прошлого, адаптируемых к магме настоящего. Но, как мы уже неоднократно говорили, эстетической и философской мысли, какая бы культура ее ни порождала, не удастся ограничиться выстраиванием лишь своей собственной истории. Ей так или иначе придется со(з)давать и все возможные контаминации, приводить в действие свое Другое мысли. В настоящий момент не видно никаких признаков подобного саморазрыва. Разве что на Западе можно отметить интеллектуальный поиск эпистемологического разрыва (каким бы он ни был и где бы он ни проявлялся), свидетельствующий, да и то исподволь, об ощущении – и одновременно о неприятии – этой необходимости перестать считать свой континуум единственным.
2. Случаются и глобальные драмы обобщения.
Так, за красноречивым образом Льва Троцкого угадывается драма распыления интеллектуальной и нравственной щедрости троцкизма.
Сталинизм, ограничив революцию отдельно взятой страной, в который раз возродил обобщающий универсализм, всегда склонный к этноцентризму и абсолютизации. Трагическим орудием этого обобщения стал Третий Интернационал.
Троцкизм, развивавший теорию перманентной революции, пытался уйти от обобщающей универсальности и поставить на ее место универсальность конкретную и релятивизированную.
Но освобождение народов не поддается универсальному программированию. Троцкистский проект, очистивший уроки марксизма от наслоений государственного национализма, не смог продвинуться достаточно далеко.
Теперь мы знаем, что марксистская философия (или философия Маркса) была, как и все философии Истории, линейной (одна История; одна движущая сила – классовая борьба; одно действующее лицо – пролетариат; одна цель – бесклассовое общество) и этноцентричной (она шла от окраин мира к большим городам Европы). Но она также черпала силу в воображаемом, которое сообщило ей исходный импульс и, выходя за рамки теории, рисовало черты мира в его тотальности.
Чтобы нести свой противоречивый свет, идея перманентной революции не могла быть только идеологической. Ей потребовалось возвыситься над априори (то есть над запрограммированным планом освобождения народов), чтобы оценить достигнутый марксистской мыслью методологический прогресс в понимании ситуаций. Эта мысль содержала в себе зародыш обобщающей универсальности: поэтому она сделала возможными чудовищные сталинские преступления. Но воображаемое марксизма, наоборот, могло бы – стоило ему освободиться от одержимости захватом власти, – способствовать Отношению.
Драма троцкистского преодоления заключалась в том, что оно не сумело придать систематический вид критике сталинского этноцентризма и перенести ее часть на саму марксистскую теорию – по крайней мере в том виде, в каком ее интерпретировали русские революционеры.
Вот почему троцкизм практически везде спотыкался об упрямые особенности конкретных ситуаций в пылу героических, смехотворных и чаще всего запутанных баталий.
Об этом легко говорить сегодня – и многие говорят не задумываясь.
Но правда в том, что троцкизм был нерожденным мир-отголоском, оставившим во многих сердцах сгусток сожаления и ностальгии.
3. Перечислим эти бинарности, преодолимые и непреодолимые. В их перечне запятая (,) обозначает отношение, тире (—) указывает на противопоставление, двоеточие (:) на вывод. Знаки могут комбинироваться.
бездна-матка, бездна-пучина
стреловой номадизм: – круговой номадизм
Открытие, Завоевание
линейное – круговое
родословная – широта
легитимность – случайность
центр: – периферии
различия: единичности
прозрачность – непрозрачность
обобщение – общность
(Фолкнер, Сен-Жон Перс)
классицизмы – барокко
модели – мир-отголоски
Относительное: Хаос
тотальность: Отношение
понимать – со(з)давать
смысл (в линейном), полно-смысл (в круговом)
эстетика универсума: эстетика Хаоса
языки: наречие
письменное: устное
мгновение, длительность
История – истории
идентичность-корень – идентичность-отношение
мысль об Ином: – Иное мысли
сближения – определяющие расхождения
соотнесенное (связанное), Сообщенное
агенты-связные – вспыхивающие агенты
общее место: общее-место
насилие, декультурация
креолизации, странствие