Еще несколько лет назад, когда я заявлял: «Мы требуем права на непрозрачность», – или приводил аргументы в ее защиту, собеседники яростно возражали мне: «Это же возвращение к варварству! Как можно коммуницировать с тем, чего не понимаешь?» Но то же самое требование, повторенное перед самыми разными аудиториями в 1989 году, вызвало живой интерес. По-видимому, за это время актуальность темы различий (и права на различие) исчерпала себя.

Теория различия имеет неоспоримую ценность. Она позволила оказать отпор упрощениям, основанным на презумпции расовой исключительности или превосходства, например в генетике. Альбер Жаккар в своей книге «Хвала различию» (Éloge de la différence, 1978) разобрал механику этого варварства и показал, насколько смехотворны были его притязания на «научность». (Варварством я называю искажение и ожесточение своего «я», столь же неприемлемые, как и их жестокие последствия.) Кроме того, теория различия позволила примириться если не с существованием, то, по крайней мере, с законными правами меньшинств, рассыпанных по всему миру, и защитить их статус. (Я называю «законными правами» решительный отказ от законов, подспудно или открыто основанных на обладании и завоевании.)

Однако различие и само может давать почву для редукции к Прозрачности.

Если мы рассмотрим процесс «понимания» людей и идей в рамках западной философии, то обнаружим в его основе требование этой прозрачности. Чтобы «понять», а значит, и принять другого, мне нужно привести его объемный образ к идеальной шкале, отталкиваясь от которой, я могу проводить сравнения и, возможно, выносить суждения. Мне нужно совершить упрощение.

Принять различия – значит перевернуть эту шкалу. Я «понимаю» отличие другого, то есть соотношу его, не прибегая к иерархии, со своей нормой. Я позволяю ему существовать в моей системе. Я создаю его заново. – Но, возможно, нам стоит отказаться от самой идеи шкалы. Отменить любые упрощения.

Не только согласиться с правом на различие, но и пойти дальше – согласиться с правом на непрозрачность, которая означает не замыкание в непроницаемой автаркии, а саморазвитие в нередуцируемой единичности. Непрозрачности могут сосуществовать и сливаться, сплетаясь в ткани, понимание которых должно быть направлено на их текстуру, а не на природу их компонентов. Нужно хотя бы на время отказаться от нашей давней одержимости поиском глубинной сути существ. Подобное начинание, обращенное не к Человечеству, а к ликующему разнообразию человечеств, стало бы примером величия и щедрости. Оно отбило бы наконец привычку мыслить себя и другого дуалистически. Любой Другой – отныне гражданин, а не варвар. «Здесь» и «там» одинаково открыты. Невозможно спроецировать одно на другое. «Здесь-там» – это ткань, в которой невозможно выткать границы. Право на непрозрачность не означает уход в себя, оно может предоставить Отношению реальную основу – свободу.

Мне скажут: «Сначала вы преспокойно запихиваете ваши поэтики в эти воронки непрозрачности, ничтоже сумняшеся заявляете, что гигантская просветительская работа, проделанная Западом, исчерпала себя, а потом топчетесь на своем пятачке и на каждом шагу поминаете Запад». – «Но с чего же начать разговор, как не с той прозрачности, которая вознамерилась нас упростить? Ведь если я не начну с этого, то буду выглядеть, как рассерженный ребенок, который, топая в бессилии ногами, тратит силы на возмущенный лепет. Я начинаю с этого. Что же касается моей идентичности, то с ней я разберусь сам». Необходимо вести диалог с Западом, который к тому же внутренне неоднороден (именно этот аргумент обычно приводят мне, когда я говорю о культурах Единого), дополняя его речь речью тех, кто желает со(з)давать. Разве вы не видите, насколько мы причастны к его будущему?

Обратите внимание хотя бы на рассуждения об уверенной в своем Праве христианской Европе, которая снова сплотилась в обновленной всемирности, претворив свои сильные стороны в «универсальную» ценность и образовав триаду с технологической мощью США и финансовым владычеством Японии, и вы поймете, каким безмолвием и безразличием оказались на ближайшие полвека (если тут уместен подсчет) окружены – и тем самым загнаны в небытие – проблемы, зависимости и хаотичные страдания стран Юга.

Обратите внимание и на то, что Запад сам породил отклонения, которые на каждом шагу противоречили его славному пути. Вот почему он не монолитен и безусловно должен участвовать в общем смешении. Вопрос лишь в том, как будет выглядеть это участие: станет ли оно вкладом в общее дело или, как прежде, примет форму предписаний. И хотя у нас нет иллюзий относительно реалий, сама постановка этого вопроса предполагает изменение вводных условий.

Непрозрачное – не значит «темное», хотя оно может быть темным и может так восприниматься. Оно неупрощаемо и как таковое является самой прочной гарантией сопричастности и слияния. Сегодня мы далеки от непрозрачности Мифа или Трагедии, в которых темнота была призвана исключить, отторгнуть, а прозрачность обращалась к «пониманию». В глаголе «понимать» есть и значение «поимки» – движения рук, окружающих и притягивающих к себе. Это жест взятия и даже присвоения. Мы же предпочтем ему жест со(з)дания, открывающийся тотальности.

Настал момент объяснить, что такое «тотальность», о которой я столько наговорил. Ее идея была превосходно развита в западной философии, но там тотальность склонна к неподвижности. Мы предположили, что Отношение – это открытая тотальность, движущаяся из себя самой. Иными словами, из идеи тотальности, какой она сформировалась, мы изымаем принцип единства. Для нас тотальность не суммирует свои части, так как составляющая ее множественность тотально разнообразна. Выразим то же самое с подобающей непрозрачностью: единственная идея тотальности – препятствие для тотальности.

Мы уже говорили о поэтической силе, которая, по нашему мнению, лучится, в отличие от втягивающего лучи концепта единства: это непрозрачность многообразия, порождающая воображенную прозрачность Отношения. Воображаемое не несет в себе принудительных требований идеи. Оно предвосхищает реальность, не определяя ее априори.

Мысль о непрозрачности отвлекает меня от абсолютных истин, носителем которых я мог бы себя возомнить. Отнюдь не обрекая меня на бесполезность и неактивность, она релятивизирует во мне возможность любого действия и делает меня чутким к пределам любого метода. Что мне делать – вычерчивать арку общих идей, или неукоснительно придерживаться конкретики, закона факта, точности деталей, или смело жертвовать тем, что кажется не столь важным, во имя результата? Мысль о непрозрачности ограждает меня от однозначных путей и необратимых решений.

Что же касается моей идентичности, то с ней я разберусь сам. Это значит, что я не стану сводить ее ни к какой сущности и сделаю всё, чтобы не вмешать ее ни в какой сплав. Пусть местами она кажется мне непонятной – я не буду расстроен; пусть она удивляет меня – я не почувствую себя обманутым. Человеческое поведение по природе своей фрактально; осознание этого, отказ от попыток свести его к очевидной прозрачности, вероятно, поможет облегчить груз, который давит на каждого человека, когда он перестает «понимать» свои собственные мотивы и начинает разбираться в себе. Правила поведения (то, что мы называем этикой, или идеалом, или просто-напросто логической связью) только выиграют – в реальном выражении, – если обойдутся без примеси заготовленной прозрачности универсальных моделей. Правила любого поведения – индивидуального или коллективного – только выиграют, если будут оттачиваться в опыте Отношения. В сплетаемой им ткани только и обретается этика. Любая мораль – утопия. Мораль Отношения может стать таковой, лишь если само Отношение растворится в абсолютной безмерности Хаоса. Остается уповать на то, что Хаос – это порядок и беспорядок, безмерность без абсолюта, судьба и становление.

Таким образом, я могу признать непрозрачность другого, не упрекая его в том, что я непрозрачен для него. Мне не нужно его «понимать», чтобы почувствовать с ним солидарность, чтобы вместе с ним строить и любить то, что он делает. Мне не нужно пытаться стать другим (или другим собой) и не нужно «лепить» другого по своему образцу. Такие проекты метаморфоза – без метемпсихоза – порождены нижайшей гордыней и высочайшей щедростью Запада. Это они определили судьбу Виктора Сегалена.

Смерть Сегалена имела не только физиологические причины. Мы помним, как в последние дни своей жизни он признался, что «отпустил» свое тело, не будучи способен выяснить природу болезни и замедлить угасание. Собрав все симптомы воедино и обратившись к последним достижениям медицины, мы, должно быть, узнаем, от чего он погиб. И, конечно, в его окружении ходили слухи, что он умер от общего истощения. Но лично я считаю, что он умер от непрозрачности Другого, от невозможности довести до конца метаморфоз, о котором мечтал.

Как все европейцы его времени, он был, пусть и неосознанно, отравлен изрядной дозой этноцентризма, но больше, чем кто-либо из его современников, обладал той абсолютной и неисполнимой щедростью, что побуждала его искать себя на дальних берегах, – и потому терзался неизбывным противоречием. Не сумев осознать, что перенос в прозрачность идет вразрез с его проектом и что, напротив, уважение к взаимной непрозрачности помогло бы этот проект осуществить, Сегален героически истощил себя невозможностью быть Другим. Смерть – результат сложения непрозрачностей, потому мысль о ней нас и не оставляет.

Если же непрозрачность ляжет где-нибудь в основание Права, это будет знаком того, что она вошла в политическое измерение. Пугающая перспектива, но, возможно, менее опасная, чем заблуждения, к которым столько раз приводили «достоверные» выводы и «светлые» истины. К счастью, есть чему удержать политические посулы от излишних перехлестов – это не чувство тщетности всего, а понимание пределов абсолютной истины. Как очертить эти пределы, не впадая в скепсис или ступор? Как примирить свойственный любой политике радикализм и необходимое любому отношению вопрошание? Только поняв, что невозможно свести кого бы то ни было к истине, не порожденной им самим в непрозрачности своего времени и места. Государство Платона существует для Платона, взгляды Гегеля – для Гегеля, город гриота – для гриота. Ничто не мешает нам видеть их в слиянии, но не растворяя в магме и не сводя друг к другу. Ведь та же самая непрозрачность вдыхает жизнь в любое сообщество – навсегда связывает нас, навсегда выделяя каждого из общей массы. Согласие всех с непрозрачностью каждого – простейший эквивалент неварварства.

Мы требуем права на непрозрачность для всех.