Поэтическая сила (энергия) мира, постоянно живущая в нас, хрупкими трепетными касаниями будит предчувствие поэзии, распыленной в наших глубинах. Насилие, творящееся в реальности, отвлекает нас от ее познания. Обязанность «понимать» насилие, а зачастую и бороться с ним, отдаляет нас от этой живительной силы, сковывает наш трепет, спутывает наши предчувствия. Но эта сила не иссякает, ибо она сама – турбулентность[88]. Поэзия – ведь что она такое, как не тотальность, усиливающая сама себя, – вдохновляется иным поэтическим измерением, которое каждый из нас угадывает или робко, запинаясь, выговаривает в себе. Возможно, в этой связи – себя с собой и ни с чем больше, весомого со скоротечным, всего с индивидом – она и черпает суть своих определений.
Эта сила мира не указывает одну силовую линию, она выявляет бесконечное число таких линий. Она как пейзаж, который невозможно охватить в целом. Она заставляет нас воображать себя даже тогда, когда мы бездействуем, ничего не выражая.
Пройдет немало времени, прежде чем мы, влекомые этой силой или яростно пытающиеся обрести над ней контроль (и не пожелавшие величия, которое мы обрели бы, ее разделив), наконец узнаем в ней новизну мира, не подающую вида новизны.
Мы называем Отношением выражение этой силы, которое также является ее образом действий, – мир как становление и мир как выражение себя.
Если задаться вопросом, что Отношение вводит в игру, мы упираемся в нечто неразложимое на первичные элементы. Нам едва ли дано рассмотреть эту игру в целом – и элементы, вступающие в отношение, и способ их связи, пребывающий в постоянном развитии.
Мы утешаемся расплывчатой идеей, что Отношение диверсифицирует человеческие сообщества с помощью бесконечных рядов моделей, бесконечно вступающих в контакт и связывающихся друг с другом. Такая точка отсчета не позволяет нам даже вчерне набросать типологию этих контактов и запускаемых ими взаимодействий. Единственное, что она позволяет, – предположить, что Отношение берет свое начало в этих контактах, а не в себе самом; что оно направлено не на существо, не на самодостаточную сущность, которая могла бы найти в себе его начало.
Отношение – это продукт, который, в свою очередь, сам производит продукт. Производимое им – не бытие. Поэтому здесь мы рискнем – надеюсь, без излишнего антропоморфного упрощения, индивидуировать его как систему, – чтобы как-то его называть.
(Но если бы мы попытались выяснить хоть что-нибудь бесспорное о бытии, то пришли бы к немыслимости всякого вопрошания – потому что бытие не терпит, чтобы ему приписывалось какое-либо взаимодействие. Бытие самодостаточно, тогда как любой вопрос предполагает отклик.)
В Отношении не участвуют никакие первичные элементы. Любой первичный элемент призывал бы тень бытия. В отсутствие редуцирующих критериев неочертимые реалии человеческих культур выступили в роли составляющих, ингредиентов – пусть и нельзя утверждать, что они первичны. В конце концов культуры стали рассматриваться – с национальной, этнической, родовой (цивилизационной) точки зрения – как «естественные» вводные данные движения взаимодействия, которое упорядочивает или дробит наш общий мир.
Такое представление о культурах утвердилось вследствие самой игры Отношения. Это окно, через которое мы наблюдаем за тем, как взаимодействуем друг с другом. Культура воспринимается не только как то, что собирает нас в сообщество, но и, прежде всего, как то, что отделяет нас от любой инаковости. Это дискриминант без явной дискриминации. Культура специфицирует, не обособляя. Вот почему культуры рассматриваются как естественные элементы Отношения, хотя о нем при этом и не говорится и хотя они не являются его первичными элементами, взаимодействие которых могло бы быть с трудом, но разложимым.
Указание на сравнительные ценности культур равносильно утверждению, что культурные ценности устойчивы, признаны в качестве таковых.
Однако контакт культур вводит отношение неопределенности в том, как мы их воспринимаем или переживаем. Сам факт их осмысления в общем, в глобальной перспективе отражается на природе и «проекции» каждой конкретной рассматриваемой нами культуры. Отсюда вытекают решительные изменения качества связей, впечатляющие последствия которых часто «переживаются» задолго до того, как сама суть изменения будет воспринята коллективным сознанием.
Например, традиционная и неколебимая уверенность в превосходстве письменных языков над устными давным-давно начала подвергаться сомнению. Письменность перестала являться и даже казаться гарантом исключительности. Сначала это привело к повсеместному увлечению фольклорными произведениями, которые иногда ошибочно считались носителями истины или подлинности, а позднее – к драматической попытке большинства устных языков зафиксироваться, то есть обрести письменность как раз в тот момент, когда письмо утратило свое абсолютное превосходство. Суть изменения касается соотношения между устным и письменным; первым и впечатляющим его следствием, которое не свидетельствовало ясно о происходящем, стало возрождение фольклора.
Один из самых бесспорных критериев «цивилизации» – технологический потенциал, основанный на владении науками и контроле над экономическими факторами, – сегодня несет на себе клеймо катастрофического риска («я не волшебник, я только учусь»), обрывочное, но оттого не менее громкое эхо которого слышно в требованиях экологов (хотя сами эти требования возникли из родовых презумпций экологической науки).
Культуры развиваются в глобальном пространстве и в разных «временах», истинный хронологический порядок и неоспоримую иерархию которых установить невозможно.
Одной из результирующих величин нынешней культурации является общая тревожность, усиливающая беспокойство о будущем, над которым мы должны размышлять вместе; это повсюду вызывает потребность в прогнозировании. До нынешних времен ни одна культура в отдельности не была настолько одержима будущим. Увлечение ассиро-вавилонской астрологией, предсказаниями и пророчествами, которое распространялось в Европе, кажется, лишь в Средневековье, говорило скорее о склонности к синкретическому или магическому мышлению, чем об истинной тревоге за сохранение будущего. То же самое можно сказать о майя, ацтеках и древних китайцах. Понятие прогресса, воспетое Виктором Гюго, не мыслило себя в терминах предвидения. Но сегодня прогнозирование стало навязчивой идеей, стремящейся сложиться в науку. Однако законы такой науки постигла бы та же неопределенность, которая правит метисажем культур.
Перипетии глобальной истории не позволяют предугадать, откуда придут решения проблем, рожденных ускоряющимся контактом культур. Вот почему невозможно ранжировать различные «времена», находящие опору в этом глобальном пространстве. Нет никакой уверенности в том, что технологическое время «преуспеет» там, где не справятся этнотехнические времена, которые еще действуют в культурах, находящихся под угрозой исчезновения. Нет никакой уверенности, что время Истории приведет к слияниям быстрее и надежнее, чем преломленные времена, в которых дробятся и перекликаются истории отдельных народов.
В рамках этой проблематики никто не знает, как культуры будут реагировать друг на друга, какие из их элементов окажутся преобладающими или будут восприняты как таковые – помимо определяющих факторов власти и господства. По сути дела, в Отношении все культуры равны. И все вместе они не могут рассматриваться как его первичные элементы.
Вступившие в «ускоренный контакт» культуры движутся к своим неопределимым пределам. Можно ли сохранить их в целости, изолировать, «представить» определением? Можно ли оградить их от последствий (давления или доминирования), полем которого они сами являются? Подкрепленная реальным положением дел тенденция к разделению между Севером и Югом, между индустриальными странами и странами, находящимися на грани абсолютной нищеты, почти не скрывает ни презрения, с которым Север относится к Югу, ни безжалостного соглашательского расклада, лишь поддерживающего и усугубляющего пропасть между ними, ни – увы – неспособности бедных стран самостоятельно или с помощью решительных действий своих правительств выйти из беспросветной обездоленности. Однако это разделение, которое узаконивает фактическое положение дел, не позволяет нам извлечь его полный смысл. Как будто сама констатация и сам факт, подчиняющиеся каким-то неведомым тайным законам и идущие проторенным путем, породили вокруг новый вид безразличия, который на самом деле не является ни эгоизмом, ни в полной мере глупостью, ни тем более невежеством или трусостью. Так распространяются размытые или стандартизированные формы мировосприятия, причем сразу по обе стороны хорошо заметного водораздела.
Формирующемуся планетарному сознанию, неизбежно сопряженному с декультурацией, придется считаться со всеми этими факторами перед лицом нерасчленимой магмы.
В этом водовороте прослеживаются ложные силовые линии и во множестве обнаруживаются переоцениваемые признаки. Планетарное сознание, тайно манипулируемое людьми, которые на нем наживаются, возводит для себя барьеры. Так, например, смешивая понятия государства и культуры, оно взращивает идею, будто существуют некие правовые государства (демократии), в ряды которых в результате прогресса позднее войдут и те страны, которые де-факто считаются ныне очагами тирании и жестокого насилия. Редкая ложь как в политическом, так и в культурном плане. Насилие, ставшее ключевым фактором возникновения человеческих сообществ, сегодня играет ведущую роль в трудном поиске равновесия в их отношениях. Задача не в том, чтобы постепенно превратить государства де-факто в государства де-юре, задача – действовать так, чтобы де-юре везде соответствовало де-факто.
Что действительно де-юре, так это культура в приложении к другим культурам, проницаемая и самостоятельная в своих решениях. Культура – это то, что остается после исчезновения государств, или то, что им неизбежно предшествует. Культуры делятся собой друг с другом, тогда как государства между собой конфликтуют. Мы можем постичь пределы – границы – государства, но не культуры.
Ложные силовые линии скрывают и одновременно подтверждают настоящие силовые линии, обнаружение которых вызывает в сознании необъяснимую для него реакцию отторжения. Попытаться определить то, что сформируется в планетарном сознании, – значит приблизиться к одной из граней Отношения, так и не сумев разглядеть его особенности, – ведь глухие и с трудом поддающиеся анализу реакции отторжения значат в данном случае не меньше, чем общеразделяемое публичное признание. Аппарат отторжения тем более эффективен оттого, что ложные силовые линии возникают в других местах, проявляясь многократными вспышками модных тенденций, создающих иллюзию плодотворной новизны. Стремительная смена этих тенденций – будучи аватаром и обманкой для тех, кто страстно жаждет нового, – преподносится как единственная гарантия движения в сторону реальности. Это делает несостоятельной любую терпеливую попытку вообразить Отношение. Должно быть, для поддержки Отношения достаточно просто жить им, пусть даже это будет выглядеть карикатурно, оскорбительно или поверхностно, бесполезно или бредово. Попытки же говорить о нем с придыханием свидетельствуют о педантичном ханжестве, совершенно чуждом его неуемной материи.
То, что мы называем актуальностью, – во многом не что иное, как скоротечность моды, доведенная до пароксизма бесчисленными вспыхивающими агентами.
Что такое вспыхивающий агент? Чтобы ответить на этот вопрос, сначала нужно рассмотреть вековые модальности взаимодействия культур при каждом контакте, учтя не только цели их взаимных позиций притяжения или отталкивания, но и постоянно меняющееся соотношение их внутренних структур – пучок, который, будучи образуем сродством или осмосом, отторжением или прививкой, складывался, проявлялся и исчезал благодаря действию, скажем так, агентов-связных. Когда-то (по общему согласию) этим агентам требовалась для настоящей работы относительная скрытность, своего рода латентная фаза, предшествующая восприятию результатов их действия. Агент-связной был активен прежде всего потому, что был незаметен.
Сегодня вспыхивающие агенты – это агенты-связные, которые адаптировались к имплицитному насилию межкультурных контактов и к молниеносной скорости технологий связи. Они обрушивают на сознание внезапную уверенность в том, что у него есть очевидные рычаги взаимодействия или, чаще всего, что эти рычаги не нужны ему вовсе. В распоряжении вспыхивающих агентов оба современных аватара взаимоотношений – мода и общее место.
Эти ненадежные рычаги (общее место и мода) кажутся нам очевидными как раз потому, что вспыхивающие агенты впечатляют нас в основном прямотой (грубым нажимом) своих техник коммуникации. В этом смысле их действия самодостаточны; коммуникация не имеет никакой объявленной идеологии. Тем, кто контролирует мировую коммуникацию, даже не нужно оправдывать этот контроль. Они подкрепляют его тем простым фактом, что коммуникация находится в постоянном движении – в этом ее «свобода», оправданная ее актуальностью, то есть скоротечностью.
Агенты-связные, превратившиеся сегодня в агентов вспыхивающих, стремятся отправить в утиль два понятия, которые до недавнего времени играли ключевую роль: понятия структуры и идеологии. Превращение связи во вспышку бьет в их слабое место – в их обобщения, слишком прочно укорененные в пространстве и времени. Идеям структуры и идеологии тоже была нужна латентная фаза для прояснения своего предмета. Нынешнее ускорение ставит их перед вызовом. Мода выгоняет прочь анализ, проводимый идеологией, а общее место разбивает на части интенцию, еще сохранявшуюся в структурном мышлении, – по крайней мере, оба люто об этом заявляют.