Нельзя утверждать, что каждая отдельная культура является первичным элементом среди тех, что участвуют в игре Отношения, поскольку оно само определяет элементы, вводимые им в игру, в тот же момент, когда их активизирует (изменяет); как нельзя утверждать и что каждая отдельная культура легко познаваема в своей отдельности, поскольку ее границы внутри Отношения неразличимы.
Каждая отдельная культура подпитывается познанием своей отдельности, но это познание безгранично. Точно так же мы не можем разложить каждую отдельную культуру на первичные элементы, поскольку ее границы не определены и игра Отношения охватывает как внутренние связи (между культурой и ее составляющими), так и внешние связи (между культурой и другими культурами, вызывающими ее интерес).
Внутренние связи неочертимы, то есть их границы нераспознаваемы, так как составляющие культуры, даже если их можно очертить, не могут быть сведены к неделимости первичных элементов. Тем не менее с подобным определением можно работать. Оно позволяет нам воображать.
Внешние связи тоже можно анализировать до бесконечности, поскольку каждая отдельная культура, не будучи простой сборкой первичных (неделимых) элементов, не может в свою очередь рассматриваться как первичный элемент внутри Отношения. Таким образом, мы возвращаемся к нашим исходным положениям, замыкая окружность – круг – нашего пространства-времени. Как бы парадоксально это ни звучало, но любой прорыв к определению внешних (межкультурных) связей позволяет нам яснее увидеть составляющие каждой из рассматриваемых отдельных культур.
Анализ помогает вообразить, а воображенное помогает постичь (непервичные) элементы нашей тотальности.
Гуманитарные науки, от антропологии до социологии, исследуют эти структурные составляющие и динамические связи, рассматривая отдельно каждый случай, каждое общество. И ни одна из этих наук не берет в поле зрения ансамбль ритмов, который, однако, без их труда был бы просто недоступным.
Если соотнести эти два движения (внутренних и внешних связей) с некоторыми предпосылками мышления, то можно допустить, что то, что определяет внутренние связи, схоже с физичностью сущего, а траектория внешних связей подобна движению бытия.
Внутреннее связующее можно охарактеризовать как массивное, прямодействующее, тогда как внешнее отношение – как легкое (разреженное) и в любом случае слишком стремительное, чтобы, когда оно действует, можно было уловить правила его действия.
Воздержимся от метафорической характеристики сущего как массивного, а бытия – как летучего, как и от допущения, что переменная масса сущего предполагает – через оппозицию – бесконечность бытия. Скорее, нам нужно вообще обойтись без привлечения к делу бытия и сущего – отказаться от плодотворной максимы, согласно которой бытие есть отношение, и исходить из того, что только Отношение есть отношение.
Но Отношение не тождественно ни культурам, о которых мы говорим, ни экономии их внутренних связей, ни проекции их внешних связей, ни даже неуловимым следствиям переплетения всех внутренних связей со всеми возможными внешними связями. Как не тождественно оно и чудесной акциденции, происшествию, которое может произойти вне всяких связей, – тому известному неизвестному, чьим проводником служит случай. Отношение есть всё это одновременно.
Постичь генезис самобытной культуры и исследовать ее самобытность можно, не прибегая к определениям. Генезис Отношения исследовать невозможно, хотя его определение может быть если не установлено, то, как минимум, воображено.
Недооценивая силу отдельности конкретной культуры, пытаясь отрицать отдельную ценность любой культуры – например, во имя некой всемирности, универсальности Всего, мы тем самым допускали бы, что Отношение заключает свой принцип в самом себе (что оно есть универсальное в себе и ничто больше) или что оно связывает между собой афференты, служащие взаимными референтами друг друга и ведущие тем самым не к тотальности, а к тоталитарности.
Тоталитарность устанавливается в отношении исходя из некоего непервичного элемента (например, насилия или расы), чье определение сверхдетерминировано, но чье познание при этом имеет свои границы. Такое тоталитарное отношение поддается исследованию, но его определение не может быть воображено. Ведь невозможно вообразить открытое отношение между элементами, познание которых имеет границы. Тотальность же, как и Отношение, неисследима, но ее определение вообразимо.
Различие между Отношением и тотальностью идет от того, что Отношение подвижно в себе, тогда как тотальность уже в своей концепции склонна к неподвижности. Отношение – это открытая тотальность, а тотальность – это, скорее, отношение в состоянии покоя. Тотальность виртуальна. Но лишь покой (в себе) может быть преимущественно или тотально виртуальным. Движение же есть то, что реализуется абсолютно. Отношение есть движение.
Мало того, что Отношение строит свои принципы не само по себе (а с помощью и при посредстве элементов, связи между которыми оно служит проводником), – нужно также признать, что эти принципы меняются по мере того, как связуемые элементы определяют (воплощают) новые связи и изменяют их.
Подытожим, пусть хаотично: Отношение не связывает и не соотносит афференты, сближаемые или объединяемые родством только по своему принципу, так как оно всякий раз их дифференцирует и отклоняет от тоталитарности, ведь в результате его работы всякий раз меняется каждый из составляющих его элементов, а следовательно, и связь, которая между ними рождается и меняет их вновь.
Отношение, как мы уже подчеркивали, не вводит в игру некие первичные элементы, выделимые или редуцируемые, – в этом случае оно сводилось бы к механизму, который можно разобрать или воспроизвести. Отношение не предшествует самому себе в действии, не предполагает никакого априори. Оно – беспредельное усилие мира: усилие к тотальной самореализации, к выходу из состояния покоя. Нельзя сначала принять Отношение, как принимаешь религиозную веру. Нельзя сначала помыслить его, как мы решили помыслить бытие.
То же, что делает безграничным познание каждой культуры, позволяет нам вообразить – не пускаясь в его исследование – бесконечное взаимодействие культур. Изливающаяся магма сметает любое идеологическое мышление, неприменимое к подобному сплаву. Коллективные влечения в большей степени тяготеют к буквально-утилитарному (к обнадеживающей весомости конкретных результатов, возведенных в ранг ценности) или к провиденциально-идеальному (к обнадеживающей убежденности, что кто-то или что-то принимает за вас правильное решение). Буквальное и идеальное идут рука об руку.
Однако подавленное таким образом идеологическое мышление (потребность анализировать, понимать, преобразовывать) изобретает себя в новых формах, пытаясь перехитрить безбрежный поток: оно проецирует себя в будущее, которое тоже не имеет границ, – пытается, например, синтезировать возможные приложения наук, что мягко приводит к теориям моделирования. Модели стремятся свести материю Отношения к связям, то есть уловить ее движение, выражая его в терминах динамических или динамизированных структур.
Так идеологическое мышление и структурное мышление объединяются, противопоставляя модели размывающему связи действию сплава. Создание моделей – это (обобщающая) попытка преодолеть скоротечную актуальность моды и ложно-окончательную очевидность общего-места.
Отношение соотносит (связывает), сообщает. Господство – с сопротивлением, осмос – с замкнутостью, слияние в наречии – с защитой языков. Суммирующая их тотализация не носит черт ясного, уверенно узнаваемого приема. Соотнесенное, связанное, сообщенное не складываются в четкий вывод. Их смешение в безличии (или в глубине) не имеет никакого проявителя на поверхности. Поэтика Отношения, обращаясь к воображению, выталкивает проявитель. Яснее всего в Отношении обнаруживается то, что мы в нем предчувствуем.
Точно так же при любой попытке анализировать Отношение – причем и этот анализ, в свою очередь, является его элементом – кажется бессмысленным подтверждать любое новое предположение серией убедительных примеров. Пример соотносится лишь с одним элементом множества, части которого сочетаются и отталкиваются сразу во многих полях. Выбрать один пример (привести его наглядно, поставить на службу доказательству) – значит отдать неоправданное предпочтение одному из полей, то есть неверно оценить связи внутри Отношения.
Накопление примеров обнадеживает нас, но только вне какого-либо системного подхода. Отношение не может быть «доказано», ибо его тотальность не поддается исследованию, – но оно вообразимо, представимо, мыслимо через самоотвод мысли. Накопление примеров должно стремиться к совершенствованию всегда незавершенного описания соотносящих процессов, а не на очерчивание или легитимацию невозможной глобальной истины. В этом смысле самым адекватным будет анализ, поэтически рисующий взлет или погружение. Описание не доказывает – оно лишь дополняет Отношение, представляющее собой всегда незавершенный синтез-генезис.
Культуры сходятся в историческом ускорении (слиянии историй), которое стало общим-местом. Больше не в ходу огромные временные отрезки (повторим это снова), предполагавшие медленное и постепенное слеживание осадка. Они допускали незаметные и тем не менее определяющие контакты, чья сила взаимосвязи не могла быть ни угадана, ни оценена сразу; подобным же образом сегодня ускорение рассеивает внимание, засыпая наши глаза пучками причинности, чью механику мы, как нам кажется, в состоянии уловить. Результирующие величины незаметных контактов преподносились как некие первородные элементы, словно были вызваны одним внутренним движением отдельной культуры – бесконечным и неопределимым.
Тон ускорению давно уже задают индустриально развитые страны, определяющие его темп и направление путем контроля над формами власти и средствами коммуникации. Мировая ситуация «понимает» и те культуры, которые истощаются этой скоростью, и те, что застревают в обособленности. Последние пребывают в состоянии пассивной, тягостной рецептивности, лелея мечты о впечатляющем развитии и массовом потреблении, которые так и остаются мечтами.
Важный принцип процесса взаимодействия состоит в том, что оно может подавать сигналы о силовых линиях, не имеющие, однако, никакого эффекта. Нынешние вспыхивающие агенты (радио, газеты, телевидение, кино и их производные) давно утратили способность вызывать эффект, причем потому, что их собственные вспышки – всего-навсего отблески невидимых силовых линий. Возможно даже, что таков – не через рефлексию, а через некое преломленное раздражение, вызываемое вспыхивающими агентами, – кратчайший путь идентификации силовых линий, остающихся невыявленными.
То, что кажется бесконечным регрессом (накопление общих-мест, получающих публичное признание и превозносимых скоротечными ритуалами), льет воду на мельницу мнимого варварства моды, но в то же время намечает контуры подвижной глубины Отношения. Вероятность влияния какой-либо группы людей или произведений, считаемых «элитарными», уже невозможно здесь проследить – кроме как в узком секторе технической или научной специализации, признаваемой без слов и проверки. Одобрение со стороны элиты больше не принимается в расчет. Распыление, пришедшее ему на смену, не оставляет времени, чтобы отойти в сторону и трезво оценить обстановку.
Подобный анализ, запускающийся оттуда, где генерируются вспыхивающие агенты (грубо говоря, из промышленно развитых стран), приобретает абсолютное значение для тех, на кого эти агенты воздействуют (грубо говоря, для стран, близких к абсолютной бедности).
Перечислять общие-места, откликающиеся в Отношении, можно бесконечно: это и повторения одной и той же идеи в разных и принципиально неоднородных полях; и перепевки (карикатурные, упрощенные, но обреченные на мгновенный успех) вспыхивающими агентами какого-либо продукта рефлексии, канувшего было в небытие, поскольку рефлексия всегда подозрительна своей глубиной; и барочные переплетения силовых линий, двоящихся в причудливых пространствах; и т. д.
Общее-место, которое мы определили как манифестацию вспыхивающим агентом скрытой или не замечаемой нами силовой линии, тем самым сразу приобретает некую нейтральную силу, отзывающуюся скоротечной зрелищностью. Даже понятие моды уже не описывает этой скорости. Чередой сменяют друг друга опьянения, не оправданные никакой модой. Общие-места – это эфемерные частицы, блуждающие в холодном клубке коммуникации: все идеи носятся в воздухе, однако важнее всего их публичная манифестация, причем желательно утрированная или упрощенная. (Таким образом, термин «общее-место» – с дефисом между двумя составляющими его словами – является зрелищным аватаром общего места как открытой и таинственной поэтической необходимости1.) Словом, публично то, что прежде всего зрелищно. Отсюда следует неизбежный вывод: обособленные культуры[89], которые воспринимают эту манифестацию, но сами ее не генерируют, не обладают сколько-нибудь значимой мыслью.
Отдельная культура может притворяться, что она существует в отрыве (то ли потому, что она отрезана от связующих линий, то ли потому, что в ней нет вспыхивающих агентов, то ли потому, что она решила обойтись без связующих черт, рождая собственные вспышки), – она всё равно выступает активным связующим Отношения, ибо не может иначе.
Связующая активность культур не зависит ни от желания, ни даже от способности связывать. Цепь связующих порождает следствия, перекрывающие первую связь или ту, что претендует на роль первой и основополагающей. Такая претензия обнаруживает свою несостоятельность, когда цепь прерывается или реализуется в другом поле или цикле. Вот почему Отношение – новизна мира – обгоняет скорость всех возможных мод. Они преподносятся как новые, сменяя друг друга, а Отношение ново вообще.
Любое – даже игнорируемое – присутствие отдельной культуры, даже безмолвной, – это активное связующее в Отношении. Существуют ли пассивные связующие? Очевидно, нет, но нейтральные – да. Нейтральным связующим является фактор, самоуничтожающийся в своей вспышке: вторжение одного государства на территорию другого, геноцид, всемирное торжество одного образа жизни, общее распространение одного стандартизованного продукта, гуманитарная помощь, международные институты, крупно- или мелкомасштабная торговля, ритуальная манифестация объединения в спорте, прокатывающийся волной по всему миру музыкальный хит… На самом деле всё это прямые агенты, просто их связующая роль не воспринимается напрямую, так как зрелищность действующего агента перекрывает продолжительность его эффекта, маскирует его самой механикой зрелища. По трудности восприятия эффектов взаимодействия как раз и можно отличить нейтральные агенты от активных. Культурное присутствие может быть активным и игнорируемым, тогда как культурное вторжение – наоборот, зрелищным и нейтральным. Нейтральное здесь – не неэффективное, а то, что скрывается под маской зрелища. А активное – не значит преобладающее, а значит – действующее непрерывно.
Вспыхивающие агенты превращают в нейтральное связующее (нейтрализованное вспышкой его явных признаков) даже то, что прежде функционировало как активное связующее, не воспринимаемое непосредственно, но давно вовлеченное в движение агентами-связными.
Теперь понятно, что такое сегодня эти агенты-связные: это мир-отголоски, действующие в материи Отношения. И по контрасту с ними мы можем очертить характер вспыхивающих агентов: это буквальные отражения той же материи, показывающие ее насилие, при этом не проясняя, не возбуждая и не меняя ее.
Кто бы ни решил вмешаться в модальности Отношения (сориентировать, уравновесить или, может быть, изменить их), его действия теряют определенность из-за нечеткости различия между активными и нейтральными связующими. По этой причине подобное вмешательство «в Отношение» осуществимо лишь «в определенном месте», одновременно замкнутом на своих составляющих и открытом для обратной связи. Невозможно выработать обобщаемую стратегию действия в Отношении. Идеология предприняла множество «слаженнных» попыток выйти из этого глухого тупика путем обобщения – будь то решающая роль пролетариата, перманентная революция, цивилизаторская миссия нации, повсеместная защита свободы, даже крестовый поход против коммунизма (предлог для которого, должно быть, скоро исчезнет для угнетателей любого толка) и т. д. Эти попытки глобального охвата или действия всякий раз упираются в уникальные особенности Отношения. Оно универсально не иначе как через абсолютное и определенное число своих частностей[90].
Вспыхивающим агентам свойственно поддерживать дистанцию, углублять разрыв между прорастающими культурами и культурами вмешательства (в этом состоит одна из «разлаженных» форм обобщающе-универсального). Они растрачивают мысль на ее обманчивый блеск. Они внушают ей уверенность, будто ее «цель» – совершенствовать то самое, что способствует их собственному вспыхиванию, поддерживая их одновременно логическую и разъестествляющую силу. Им нужен разрыв (между странами-продуцентами и странами-реципиентами), чтобы гнуть свою линию[91].
Было бы утопией предполагать, что культуры, не манипулирующие вспыхивающими агентами, получат в качестве компенсаторного вознаграждения медленное и равномерное углубление своих ценностей. Да, мы не можем предугадать, «откуда придут реальные решения», но не менее самонадеянно было бы просто уповать на некую справедливость в будущем. Скажем, этнотехнике (то есть равновесию потребностей и средств в конкретном месте) не хватит «естественного» блеска для самоутверждения: ее агенты нейтральны и беспомощны, а ее цель со временем исчерпывается, изнашивается в преломленном сверкании, которое сообщают ей вспыхивающие агенты. Нельзя уклониться от исторического ускорения, даже держась поневоле или по собственной склонности в стороне от его валов.