Пляж Гранд-Анс-дю-Диаман на юге острова Мартиника живет своей тайной и цикличной жизнью. В сезон дождей и ураганов он сжимается, превращаясь в узкий коридор из черных песков, словно принесенных с гористых склонов, где вулкан Мон-Пеле расписывает цветными узорами купола укрощенной лавы. Как если бы море подспудно вело торг со скрытым огнем вулкана. И я воображаю, как эти смурые пласты накатывают друг на друга на океанском дне, донося до нашего овеваемого ветрами пространства массы, рожденные могучим Севером из тьмы и невозмутимого пепла.

И тогда на пляж обрушивается ветер, не ощущаемый телом, – тайный ветер. Волны цвета зелени и синего сандала вздымаются высоко, формируясь менее чем в десяти метрах от берега и вольно взвиваясь на столь малом отрезке бесчисленными бурлящими галактиками. Ветви манцинеллы и морского винограда разбросаны живописным погромом, запечатлевая в памяти безмятежного солнечного утра деяния ночного моря. Бурые водоросли, сваленные грудами после невидимого натиска, скрывают грань меж песком и землей. Вырванные с корнем кокосовые пальмы лежат наискось, распластавшись во все стороны, словно беспомощные тела. Эти следы, тянущиеся до скалистой гряды вдали – там, где начинается Морн-Ларше[72], – заставляют почувствовать мощь циклона, который, как мы знаем, придет с минуты на минуту.

Знаем мы и то, что в сезон засухи[73] это хаотичное величие будет постепенно стерто и ему на смену вновь придут белый песок и спокойное море. Поэтому берег – символ чередования (пусть и не самого четкого) порядка и хаоса. Местные управы делают всё, что в их силах, чтобы справиться с вечными переходами от угрожающей безмерности к воздушной хрупкости.

Эта изменчивость пляжа, эта размеренная риторика побережья не кажутся мне безосновательными. В них можно проследить столь пленительный для меня круговорот.

Именно там я впервые увидел призрачного юношу, неустанно бредущего по одной и той же траектории вдоль невидимой, как ночной прилив, границы между водой и сушей. Не знаю, как его звали, ибо он давно уже перестал откликаться на любые имена. Однажды утром он отправился в путь вдоль этого берега. Он больше ни с кем не говорил, отвергнув для себя любую возможность языка. Мать уже отчаялась, а друзья безуспешно пытались пробить барьер его молчания. Он не сердится, не улыбается; только если мимо, едва не сбив его с ног, проносится машина, он делает слабый жест рукой. Он шагает, то и дело подтягивая пояс своих бриджей и, по мере того как худеет, закатывает их штанины всё выше. Я не стану описывать его внешность: едва ли уместно выставлять напоказ столь жестокие отклонения. Мне лишь хотелось бы обозначить природу его немоты. Словно все языки мира собрались вместе, чтобы умереть в тихом и мучительном отказе от всего, что происходит вокруг, в этой стране – тоже дрейфующей куда-то в сторону, только с тревожной удовлетворенностью. Чересчур громкое возбуждение, явно неуверенное в себе, погоня за счастьем, ограниченным шаткими правами, неуловимая сонливость в дебатах, которые мы считаем своей решающей битвой, – он отринул всё это, изгнав нас на окраины своего молчания.

Я попытался войти в контакт с этим воплощенным отсутствием. Уважая его неутомимое безмолвие, я тем не менее захотел (досадуя, что меня не «поняли» или не приняли) выстроить с ходоком некую связь, не основанную на словах. Поскольку он с регулярностью маятника бродил туда и обратно мимо небольшого сада, выходящего на пляж перед нашим домом, однажды я позвал его немым жестом, который мне трудно было рассчитать наверняка, так чтобы в нем не было ни притворства, ни снисходительности, ни осуждения, ни надменности. В первый раз он мне не ответил, но, проходя мимо меня во второй или в третий раз, отозвался на мой настойчиво-ненастойчивый призыв неуловимым (в моем восприятии) жестом, поскольку для него это был, возможно, предел выразительности: «Я понимаю, чтó вы пытаетесь сделать. Вы хотите узнать, почему я вот так отрешенно хожу. Я отдаю должное вашим усилиям. Но поглядите вокруг – стоит ли всё это объяснять? Да и стóите ли вы сами того, чтобы я вам что-то объяснял? Так что давайте оставим это. Наши отношения достигли своего предела». Я был вне себя от гордости, что мне удалось получить его ответ.

Это был действительно неуловимый знак, что-то вроде мановения едва приподнятой руки, который стал (ибо я повторил его в ответ) нашим условным жестом. Мне показалось, что мы совершенствуем это невербальное общение, постепенно внося в него всевозможные побочные оттенки. Так до самого моего отъезда мы обменивались обрывками языка жестов, о котором Жан-Жак Руссо говорил, что он предшествует всякому разговорному языку.

Я думал о тех, кто в этом заброшенном уголке мира борется с молчанием и забвением. О том, что в своем упорстве они мирятся с упрощениями: сектантством, штампованными рассуждениями, фанатичным стремлением донести окончательную истину, жаждой власти. И еще со всем тем, что Ален Гонтран столь метко называет нашими «маскарадами настроения». Я думал о тех, кто там, в остальном мире («остальной» – значит «находящийся в движении»), не имеет возможности сбежать, как этот ходок, в отсутствие, – о тех, кто вычеркнут из жизни суровой нищетой, поборами, голодом и массовыми убийствами. Парадокс заключается в том, что повсеместное насилие зиждется всё на той же языковой примитивности, если не на полном истреблении слова. Неужели у Хаоса нет своего языка? Или, быть может, он порождает лишь язык особого рода – редуцирующий, обращающий в ничто? Не выродятся ли его отголоски в предельный сабир, низведенный до крика?

Тем временем пляж подтвердил свою вулканическую сущность. Теперь вода разбивается о дамбу из нагроможденных на берегу камней, оставленных здесь на память прежними разрушительными циклонами – Бьюлой или Дэвидом. Под морской пеной черный песок переливается, как змеиная кожа. Береговая линия протискивается сквозь ряды кокосовых пальм, торчащих из моря и призывающих своими до боли знакомыми кронами энергию глубин. Мы наблюдаем за сужением берега, всё более заметным по мере наступления сезона дождей. Затем, внезапно – по крайней мере для нас, внимательно следящих за этими изменениями, – вода спадает, день за днем обнажая всё более широкую сероватую полосу. Не подумайте, что это отлив. Но всё же вода убывает! Пляж расширяется, предваряя будущее наступление сезона засухи.

Мне казалось, что молчаливый ходок стал ходить мимо меня всё чаще. И что всё вокруг тоже погружалось в оцепенение. Компилируя, перебирая, ускоряя всё подряд (звуки, слова, пищу, предметы потребления, зук[74], автомобили), мы изо всех сил старались подражать движению, которое угадывалось нами вовне. Забываясь на любых скоростях, насколько возможно.

Растерянный в поглотившей меня круговерти, я старался отождествить отступающий пляж с бурлящей пустотой окрестностей, с их коловращением, замкнутым лишь на своей движущей силе. Я старался соотнести их (и себя самого) с ритмом мирового движения, под который мы подстраиваемся, не будучи в силах им управлять. Мне думалось, что повсюду в самых разных обличьях и формах действует одна и та же потребность – соответствовать хаотической пульсации тотальности, трагически переживая при этом взлеты и замирания отдельных судеб. Я размышлял об этих формах, в которых столько банального: страх, изнурение, мучительное умирание, несгибаемое сопротивление, наивная вера, заглушенный голод, растерянность, упорная учеба, тюремное заключение, безнадежная борьба, самоустранение, изоляция, гордыня власти, ослепление богатством, застой, ступор, замаскированные и показные идеологии, преступность, беспорядок, расизм всех мастей, трущобы, изощренные методы, примитивные и утонченные игры, бегство и предательство, жизнь по принципу «ни шагу назад», действующие и разрушенные школы, заговоры власть имущих, награды за отличную учебу, расстрелянные дети, ЭВМ, классы без бумаги и карандашей, отчаянное истощение, преследования, счастливые мгновения, гетто, ассимиляция, иммиграция, недуги планеты, религии, болезни разума, музыка страсти, неистовые проявления так называемого либидо, эмоциональное и спортивное наслаждение, а также бесконечное множество других вариаций жизни и смерти. Мне думалось, что все эти общие места, бесчисленные и с точностью счисляемые, действительно породили тот Крик, в котором мы тем не менее можем расслышать акценты каждого существующего в мире языка. Своего языка у хаоса нет, но он порождает счетные мириады языков. Мы угадываем цикл их слияний, меру их скоростей, сходства их отклонений.

И вот пляж начинает бурно менять окраску. Цвет песка становится беспорядочным, ни серым, ни светлым, что, впрочем, гармонирует со свойствами воздуха и ветра. Море пенится сильнее, чем обычно: чувствуется, что вскоре оно успокоится и прекратит терзать прибрежные отмели. Его окружает дрожащее сияние пейзажей. Словно эта реальность (песок, морские деревья, связующие воды вулкана) обустраивает свое житье в соответствии с цикличным планом, в основе которого – хаос. Я вспоминал о грандиозных проектах спасения страны, выдвигающихся примерно раз в два года и неизменно тонущих в пучине личной алчности, поскольку их создатели исходят из предпосылок подчиненности. И у меня возникал вопрос: может быть, в таких небольших странах, как наша («Я верю в будущее малых стран…»), экономические перспективы должны вдохновляться образом пляжа Гранд-Анс-дю-Диаман – быть цикличными, изменчивыми, непостоянными, пронизывающими насквозь всю экономику беспорядка, тщательно просчитанную в мелочах, но динамично меняющуюся в целом – в зависимости от превратности условий.

Если в подобной стране выбрать наугад несколько областей, в которых реализуется какой-либо план экономического развития, – например, строительство и поддержание инфраструктуры, создание инвестиционного климата, формирование государственного бюджета (вопрос – какого государства), подготовка кадров, поиск рынков сбыта или источников энергии (вопрос – каких источников), снижение безработицы, стимулирование творческих ресурсов, улучшение социального обеспечения, налогообложения, согласование вопросов с профсоюзами, внутренний рынок, импорт и экспорт, накопление капитала, распределение национального продукта (вопрос – какой нации), – то окажется, что абсолютно все эти направления либо находятся в кризисе, либо не существуют, либо в принципе невозможны. Абсолютно все они нуждаются в том, чтобы в них вдохнула жизнь независимая политическая власть. Более того, абсолютно все они демонстрируют признаки унаследованного от периода колонизации структурного беспорядка, который невозможно исправить никаким восстановлением паритета (между бывшей колонией и бывшей метрополией) и даже никаким идеологическим планированием, призванным восстановить порядок.

Вот к чему нам необходимо вернуться: к истокам наших культур, к подвижности отношений, составляющих их содержание, – чтобы лучше понять, оценить этот беспорядок и сделать его камертоном любых наших действий. Мы должны подстраиваться под вероятные сценарии того, что когда-то было экономикой самообеспечения, которая существовала на окраинах Плантаций, затем стало рыночной экономикой, навязанной нам современным миром, потом может превратиться в региональную экономику (согласно реальному положению среди карибских стран) или стать плановой экономикой, варианты которой нам подсказывает наука.

Необходимо отказаться от безальтернативной перспективы экономики, ориентированной на получение максимальных субсидий, целиком и полностью зависящих от доброй воли Другого. Одержимость субсидиями год за годом сковывает наше мышление, парализует инициативу, склоняет к тому, чтобы раздавать эту манну самым бойким, оставляя, возможно, в стороне самых эффективных.

По поводу экономики беспорядка мне вспомнилась совсем иная теория, принадлежащая Марку Гийому (и изложенная в его книге «Хвала беспорядку», Gallimard, 1978), однако мои размышления, вероятно, согласуются с тем, что Самир Амин говорил об аутоцентричных экономиках. «Безумие!» – такова была моя первая мысль. «Безумие» – бросят мне. Но это безумие дает немало пищи для размышлений специалистам в соответствующей области.

Главным качеством здесь становится ускорение. Не та забывчивая поспешность, которая царит вокруг, а чрезвычайная острота и проницательность мысли, стремительно меняющей свой вектор. Возможность в любой момент менять скорость и направление, не меняя, однако, принципиально ни характера, ни намерения, ни воли: вероятно, именно это было бы оптимальным принципом для подобной экономической системы. Изменение курса будет в ней зависеть от тщательного анализа действительности. Что же касается постоянства намерения и воли, то они будут выкованы в знании наших культур.

Это ускорение, эта скорость обегают всю планету. «И всё-таки она вертится!» Сделанное вскользь замечание Галилея не только определило новый порядок в науке о звездах – оно предсказало круговорот языков, скорость слияния культур, автономию (по отношению к любой догме) энергии, высвобождаемой в результате этого слияния.

Но пока я бродил вот так в своих мыслях, из шума волн постепенно возникла тишина, головокружительная, как скорость, как хаос.

Безмолвный ходок продолжает мерить шагами свой черный песок от далекого вулкана, известного лишь ему, до пляжей, которыми он понарошку делится с нами. Как ему удается ускорять свой шаг, худея не по дням, а по часам? И вдруг кто-то из нас тихонько скажет: «Он ходит всё быстрее и быстрее, потому что, стоит ему остановиться или замедлиться, он упадет».

Мы не просто ускоряемся, все мы мчимся во весь дух – из страха упасть.