«Жить в заточении или открыться другому» – вот альтернатива, к которой, как утверждалось, приходил любой народ, отстаивающий право говорить на своем языке. Тем самым предпосылки, унаследованные от многовекового – чужого – господства, обретали легитимность. Либо вы говорите на одном из «мировых» языков или на языке, который вскоре станет таковым, и участвуете в жизни мира; либо вы замыкаетесь в своем самобытном языке, непригодном для совместного использования, и тогда отрезаете себя от мира, утопаете в одиночестве и бесплодии своей предполагаемой идентичности.

Однако с тех пор как народы освободились от опеки де-юре (а кое-где и де-факто), появилось мнение, что язык сообщества является главным вектором его культурной идентичности, которая, в свою очередь, определяет условия его развития. Такой зачастую вредный взгляд на вещи вызвал определенные подозрения; и в то же время любой процесс развития был сведен исключительно к одному виду совершенствования – технологическому. А потому – чего же вы требуете, если только один, всего один, язык обеспечивает доступ к прогрессу?

Единственным будущим для языка и культуры любой нации стало бы заточение в границах частности или, наоборот, растворение в обобщающей универсальности. Грозная конструкция, из которой «говорящий дух» народов мира призывает нас вырваться раскатами грома. Голос гриотов, сказителей, вытесненный на задворки больших городов и приглушенный эрзацами прогресса, всё еще жив. Правительства бедных стран мало-помалу осознают, что не существует одной модели развития, витающей где-то над миром и применимой ко всем.

В этой вспышке невиданного разнообразия межъязыковым связям одновременно бросают вызов творения, возникшие в результате языкового трения, взаимообмен неожиданными новациями (результатом чего стали, например, уличные языки обрядов посвящения в южных странах) и масса стереотипов, пассивно усвоенных предубеждений.

Пожалуй, самой значимой из описанных презумпций оказалось иерархическое деление на письменные и устные языки. Последние считались грубыми, негодными для выражения идей и приобретения знаний, неспособными обеспечить их передачу. Первые же, напротив, воспринимались как цивилизирующие, позволяющие человеку преодолеть свое первобытное состояние и встроиться в некую перманентность, а также в процесс становления.

Действительно, задача распространения грамотности в мире является одной из самых насущных, но за неимением соответствующего материала она чаще всего ведется на так называемых языках межкультурного общения или языках-посредниках. Однако мы пришли к выводу, что любая письменная грамотность должна опираться на грамотность культурную, которая возвращает человеку шанс выбрать из спектра возможностей и позволяет возродить автономные творческие силы изнутри языка, а значит, и «внутри» него. Таким образом, в процессе развития возникает лингвистическая проблема, последствия которой не поддаются ни кодификации, ни прогнозированию.

Между языками, якобы прочно утвердившими свое превосходство благодаря письменности, и остальными, долгое время остававшимися на грани того, что снисходительно именовалось разговорной речью, описанные мной связи внезапности, стихийной адаптации и системного ученичества еще более осложнились из-за политического и экономического подавления.

Отсюда вытекают связи доминирования – особенно вопиющие, усугубляемые технологической экспансией и распространяющие повсюду нейтральное единообразие. Языки, подверженные доминированию, заталкиваются в узкие рамки фольклора или технической безответственности. И здесь уже нельзя найти спасение в каком-либо универсальном языке вроде эсперанто, каким бы продуманным он ни был. Ибо всякий язык, который не создает ничего нового и не занят поиском своих первооснов, тем более далек от необобщающе-универсального.

Связи зачарованности. Хотя они становятся всё менее опасными, именно из-за них интеллектуальные элиты «развивающихся стран» благоговейно используют язык престижа, лишь обедняющий их.

Связи множественности или заражения. В них смешения взрываются сиюминутным искрометным творчеством, особенно в молодежной речи. Пуристов это возмущает, поэтов Отношения – восхищает. Языковые заимствования вредны только в тех случаях, когда они пассивны, поскольку прокладывают путь доминированию.

Связи угодливости или пренебрежения. Здесь не последнюю роль играет посещение туристических анклавов, равно как и рутинные практики подчинения начальству или хозяину дома. Эта тенденция, создающая условия для появления сабиров, устраняется с помощью хорошо продуманной и последовательно проводимой национальной политики образования.

Связи соприкосновения, безусловно, самые коварные из всех, возникают всякий раз, когда появляются композитные языки, представляющие собой компромисс между двумя или несколькими наречиями: например, креольские языки во франкофонных областях Америки или Индийского океана. В таких случаях приходится сдерживать эрозию нового языка, разъедаемого изнутри просто за счет объема одного из его компонентов, который параллельно утверждается в качестве агента доминирования.

Субверсивные связи имеют место, когда целое сообщество стремится использовать язык в новом, зачастую протестном, контексте. Убедительные примеры такого использования английского демонстрируют англоязычные жители Антильских островов и чернокожие в США, а также жители Квебека, присвоившие французский.

Связи нетерпимости – например, в преподавании языка межкультурного общения. Язык считается раз и навсегда заданным своими историческими (изначальными) рамками и невосприимчивым к страшной заразе, которую могут занести в него люди из других культур, говорящие или творящие на этом языке. Непринужденная «беглость» в использовании языка считается необходимым условием его совершенства. Отсюда возникает мнение, что теории обучения языку и дидактические методы могут создаваться лишь в «стране происхождения» этого языка.

Противопоставление устной речи и письменной не относится лишь к недавнему прошлому. Оно существует испокон веков и иногда раскалывает один язык, например арабский, на два наречия, или языка-практики, внутри одного коллектива – ученое и народное.

Это касается одноязычных стран с «внутренними» проблемами, поскольку два употребления языка – устное и письменное – создают социальные разрывы (ввиду общественной дискриминации, которая определяет правила использования языка разными группами). Другие «внутренние» проблемы иногда связаны со стачиванием региональных диалектов внутри языка, а иногда – с трудностями его орфографии. Этот пример позволяет наметить неисчерпаемое множество разных языковых ситуаций, что тревожит нас куда больше, чем непосредственное число языков, на которых говорят во всем мире.

Если говорить об одноязычных странах с «внешними» проблемами, то это страны, где национальный язык, широко использующийся для общения, подвергается угрозе со стороны какого-либо иностранного языка в экономическом и культурном плане.

В двуязычных странах с «внутренними» проблемами два языка, использующихся для широкого общения, вступают в противоборство, поскольку на них говорят части сообщества, пребывающие в разладе.

Страны диглоссии: один из языков общения стремится подавить или ограничить (иногда вплоть до исчезновения) один или несколько «материнских» – местных или композитных – языков устной традиции. Задача фиксации и транспонирования этих языков приобретает в этих случаях драматическую актуальность. Если исследователи возьмутся за эту задачу, повсеместно внедряя ее в жизнь, то, несомненно, возникнут компромиссные решения, которые найдут себе подтверждение и постепенно будут обобщаться в зависимости от конфигурации переменных. Не менее актуальными можно назвать и проблемы языков с нефонетической письменностью, даже если эти языки пользуются единодушной поддержкой населения страны.

Многоязычные страны без видимых проблем: здесь федеративный принцип смягчает отношения между языками бытового общения, которые чаще всего являются языками-посредниками.

В других многоязычных странах, наоборот, трудно выбрать из большого количества родных языков и решить, какой из них станет официальным или национальным.

Все эти ситуации могут пересекаться, накладываться, сталкиваться, выходя за пределы конфликта между устным и письменным языками. Тем самым они наглядно демонстрируют отношения между народами и культурами. Сложность этих ситуаций исключает любые поверхностные или упрощенные оценки в плане применяемых нами стратегий. Разумеется, та работа, которую языки выполняют в мировых отношениях, подчинена законам экономического и политического доминирования, но тем не менее она не может обойтись без строгого и неуклонного вектора развития.

Именно отмеченная сложность позволяет нам выйти из заточения. Благодаря ей мы уже не считаем, будто мучительная проблема высказывания свойственна нам одним. Мы обнаруживаем, что она знакома и множеству других сообществ[66]. И тогда в нас начинает зреть мысль о том, что говорить на своем языке и открываться навстречу другому языку – уже не взаимоисключающие вещи: «Я разговариваю с тобой на твоем языке, но понимаю тебя на своем». Творчество в рамках любого заданного языка предполагает, таким образом, что в нас живет неутолимая жажда овладеть всеми языками мира. К нам взывает тотальность. Сегодня ею вдохновляется каждое литературное произведение1.

Тем не менее для народа говорить на своем языке или на своих языках означает прежде всего обретать с их помощью свободу, творить на всех уровнях – конкретизировать, делать видимым для себя и для всех остальных свое отношение к миру.

Защита языков, гарантирующая Различие, тем самым становится неотделимой от проблемы восстановления равновесия отношений между сообществами. Как можно выйти из заточения, если лишь два-три языка продолжают удерживать монополию и неоспоримо властвовать в области технологий, манипулировать этой властью, навязываемой в качестве единственного пути спасения и усиливающейся за счет собственного влияния? Такое доминирование препятствует расцвету воображения, не позволяет черпать вдохновение в фантазии, ограничивает всеобщее мышление рамками устоявшегося убеждения в том, что единственной целью является технологическая эффективность. Чтобы избежать подобных потерь, следует неустанно, на протяжении долгого времени популяризировать концепцию этнотехники, которая поможет адаптировать эволюционный выбор к реальным потребностям сообщества и сохранить окружающую среду. Гарантировать успешность этого проекта нельзя, ведь его перспективы зависят от случая, однако другого пути у нас нет. Поддержка языков – это первая аксиома этнотехники. А мы знаем, что в области познания (обратим на это особое внимание) самым ярким примером этнотехники всегда была поэзия. Путь защиты языков лежит (помимо прочего) через поэзию.

Кроме того, стремление всех культур к слиянию в единой перспективе, намеченной аудиовизуальными технологиями, раскрывает доселе немыслимые возможности коллективного пользования и равного доступа. Нельзя сказать, что языки устной традиции при таком слиянии оказываются в заведомо проигрышном положении. В каком-то смысле более гибкие и адаптивные, они, вероятно, больше будут подвержены изменениям, чем языки письменной традиции, застывшие в своей многовековой неподвижности. Не так давно я узнал о проекте одной японской фирмы, занимающейся информатикой. Она инвестировала значительные суммы в теоретические исследования нескольких бесписьменных африканских языков. Цель – изучить, можно ли на базе этих наречий создать новый компьютерный язык, который лег бы в основу совершенно новых систем. Разумеется, эти исследования были направлены прежде всего на завоевание потенциального рынка XXI века и на конкуренцию с англо-американцами. Тем не менее стоит отметить, что самая что ни на есть корыстная технология совершила пусть не освобождение языков устной традиции де-факто, но хотя бы их признание де-юре.

За ожесточенной борьбой против всех видов доминирования за свободу воображения открывается огромный спектр путей, от которого голова идет кругом. Но это не то головокружение, что предшествует апокалипсису и падению Вавилона. Это волнующий трепет при виде возможного. На всех языках и на каждом из них можно построить Башню.