Различные критики (больше ради красного словца, чем исходя из глубокого анализа) объявляют или пророчат закат поэзии1. Она-де уже не отвечает условиям современности. Есть в ней нечто старомодное, несозвучное нашей неистовой и стремительной жизни. Этот спор стал традиционным, он длится с тех пор, как разум в его западном значении начал разделять поэтическое творчество, которое Платон счел бесполезным для государства, и научное знание, туго связанное драматическими узами своей эволюции. Вопрос всегда ставится одинаково и всегда в одном и том же контексте: для чего нужна поэзия? В произведениях современных авторов – от Артюра Рембо до Поля Клоделя и Эме Сезера – на этот вопрос уже дан ответ: поэзия – не развлечение, не демонстрация чувств или красот. Она информирует, придает форму такому познанию, которое устареть не может.

Очарованные информационными технологиями, сегодняшние поэты чувствуют, что в них есть если не зачатки возможного ответа на тот оклик, который адресует им общество, то хотя бы повод восстановить связующую нить между двумя категориями познания – поэтическим и научным. Ставшая благодаря компьютеру видимой и доступной, научная интенция, приводящая в действие наиболее очевидный способ социальной ответственности, настораживает и задает поэту конкретные вопросы. Какую информацию может нести в себе стихотворение? Действительно ли алгоритмы вычислительной машины, через которые проходит эта информация, сложнее игры в кегли, о которой когда-то писал Малерб?[57]

Первое замечание об отношении поэзии к информационной технологии касается очевидного различия между ними – бинарности информатики. Хотя бинарность – это не просто двухдольный ритм, всё же она не свойственна поэтическому строю, всегда вводящему или обнаруживающему нечто неслыханное. Неслучайная акциденция заложена в самой природе поэмы, однако она остается изъяном («вирусом») в совершенном устройстве любой замкнутой в себе системы, каковым можно считать компьютер[58].

Истина поэта – это еще и желанная истина другого, тогда как истина информационной системы замкнута на достаточности собственной логики. Поэтому каждый вывод подобной системы уже заложен в исходных данных, а поэтическое раскрывается непредсказуемым и невиданным образом.

Иными словами, в бинарной практике исключение является правилом (или – или), в то время как поэтическое нацелено на отклонение, которое представляет собой не исключение, а преодоление через различие.

Однако появление компьютеров сбило поэзию с пути, сделав скорость обыденностью. Подобно тому как романтические сравнения или дерзкие сюрреалистические образы обрели визуальное воплощение в современных рекламных роликах и видеоклипах, так и поэтическое озарение – поэтика мгновения – было принесено в жертву и в некотором роде растворилось в невообразимой скорости цифрового мельтешения.

Словно в предчувствии этого шока были написаны три поэтических произведения, разработанных как системы: «Бросок костей» Стефана Малларме, «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса и «Кантос» Эзры Паунда. В них заговорила поэтика длительности, столь же богатая на откровения, как и поэтика мгновения. Во всех этих поисках – абсолюта у Малларме, тотальности у Джойса и множественности у Паунда – прежде всего проявляется отказ от грандиозной претензии Рембо на то, что откровение приходит в виде озарения.

Любая компьютерная система в силу самой моментальности своего действия приучает нас к одноязычному откровению и тривиализирует озарение – под взглядом, однако, многоязычного мерцания, которое она не способна «понять».

Представьте себе молодого человека, забывающего обо всем, кроме своей «машины», абсолютно разнузданного перед ней, как отвязный хулиган или святой перед аналоем, укротившего механику гласных и согласных, постигшего их цвет: компьютерщик, но и Артюр Рембо. Рембо достиг величайшего накала озарения – чистой музыки скорости, проторив дорогу хитроумным пасьянсам, которые затем сцеплял Малларме, синтезировал Джойс, расчислял Паунд.

Все эти поэты предчувствовали одно – огромное поле неизвестности, раскинувшееся перед нами, требующее найти обозначение для тотальности, то есть слово для всех народов, акцент для всех языков. Компьютерщик воскликнет, что его машина способна помыслить тотальность, как никто. Но это будет тотальность, зашифрованная в игре знаков, тотальность-код, избегающая драмы живых языков.

(Уже не раз отмечено, что понимание необходимости информационных технологий идет сегодня рука об руку с предвестиями смерти письма. Возможно, скоро мы действительно превратимся в исчезающий вид адептов катакомбной церкви и будем тайно встречаться вдали от враждебно настроенной к нам публики, чтобы совершать черные мессы во славу письма и причащаться, обмениваясь редкими или запрещенными текстами. Предвещает ли информатика подобную катастрофу?)

Но драма не сводится лишь к вероятности уничтожения письменного слова. Кризис письма как формы выражения смыкается с внезапным расцветом языков устной традиции. Может быть, то, что мы наблюдаем сегодня, – это переходный этап? Еще вчера мы различали устное слово и письменное, его превосходящее. Но не ожидает ли нас завтра синтез, который можно представить так: структура устной речи разрешится в письменности и выплеснется на страницу нашего экрана? Этот путь ведет нас к архипелагу языков.

Устные формы поэзии множатся, звучат во время церемоний, чтений, спектаклей. Во всем мире – на Антильских островах, в обеих Америках, в Африке и в Азии – поэты-чтецы смакуют это возвращение, подмешивая в алхимию письменного слова металлические искры устной риторики. Поэтическое познание утратило неразрывную связь с письмом, озарение соседствует с нагромождениями ритмов и монотонностями длительности. Многоязычное мерцание сбывается в этой встрече, когда поэтическая вспышка превращается в пульсирующий огонь времени.

Зачарованность компьютером или простое любопытство к тому, как он изрыгает поэзию, родились во многом из предчувствия встречи устного и письменного слова. Бинарная скорость, послушная твердой воле пользователя. Без конца возобновляющийся бросок костей. Система, одновременно сцепленная, синтезированная и расчисленная. Всегда, однако, лишенная одного – пламенного контраста языков мира. Того, что составляет томящуюся плоть поэмы.

Впрочем, компьютер кажется исключительно подходящим инструментом для тех, кто хочет «проследить» всё Множество в головокружительном разбросе вариантов. Он помогает находить устойчивое в неустойчивом. Пусть компьютер не создает поэзии, он может «указать путь» к некоей поэтике.

И всё же, как бы ни казалось это очевидным, машина – не то место, где стыкуются наука и поэзия. Такое место предшествует любой прикладной технике, оно само порождает свое пространство в неопределенности аксиом.

Поэтическая мысль – до акциденции поэмы, после нее или через нее – стремится выстроиться в аксиоматическую систему: сцепить нерасцепимое. И это повод для бесконечной встречи науки и поэзии на равных. Аксиома здесь – базовый фантазм, даже если затем она утверждается в завоевании ясностей. Преимущество такого фантазма в том, что его не надо ни прояснять, ни разрешать; психоанализ познания имеет совершенно иную задачу. Поэтическая аксиома, как и математическая, несет знание, потому что она хрупка и непреложна, темна и откровенна. В обоих случаях предчувствуемая система принимает акциденцию, понимая, что в будущем ее предстоит превзойти. Наука преобразует свои языки, поэзия изобретает свои наречия. Цель их обеих – не исследование, а движение к нереализуемой тотальности; неважно, где они соприкоснутся – и нужно ли им это вообще.