Барокко возникает на Западе в тот момент, когда там главенствует идея гармоничной, однородной и до самой своей глубины познаваемой природы. Рационализм лишь оттачивает эту концепцию, соответствующую его грандиозной амбиции управлять действительностью. В то же время считается, что видимая часть Природы поддается воспроизведению: познание и подражание выступают в качестве взаимных гарантов.
Идеал подражания подразумевал, что под внешностью вещей скрывается, будучи в то же время дана в ней, та же «глубина», к которой прежде всего обращаются науки, – бесспорная истина, к которой будто бы приближаются наши художественные изображения, по мере того как воспроизводимая в них реальность систематизируется и эстетика воспроизведения обретает законный статус. Таким образом, переворот, произошедший в живописи в начале XV века с изобретением перспективы, можно считать одним из приближений к этой глубине.
Наперекор этой тенденции расцветает барочное «отклонение» («détournement»). Искусство барокко стало реакцией против рационализма, убежденного в своей способности решительным прямым движением проникнуть в тайны познаваемого мира. Барочный трепет призван обозначить, что любое познание лежит в области будущего и именно это составляет его ценность. Поэтому приемы барокко отдают предпочтение не «глубине», а «расширению».
Это исторически обусловленное отклонение порождает новый героизм познания – твердый отказ от честолюбивого намерения свести всю мировую материю к серии гармоничных подражаний, якобы приближающихся к сущности. Искусство барокко влечет к огибанию, разрастанию, изобилию пространства, к насмешке над мнимой единственностью познаваемого и познающего, к восхищению без конца умножающимся количеством, вновь и вновь сооружаемой тотальностью.
«Историческое» барокко было реакцией против так называемого естественного порядка, данного от природы как нечто само собой разумеющееся. С развитием представлений о Природе, с открытием мира западному человеку барочный импульс обобщался. Барокко, искусство расширения, ширилось само.
Первым этапом этого движения стало латиноамериканское религиозное искусство, столь близкое к испанскому и фламандскому барокко и одновременно столь густо замешанное на местных мотивах, смело вторгающихся в барочный «концерт». Эти элементы входят в него не как новшества в изображении реальности, а как невиданные оформления, вдохновленные решительно «новой» природой. Барочное искусство перестает выступать «против» чего-то и утверждает новаторское видение (и вскоре новую концепцию) Природы, само с ним согласуясь.
Решающая точка этой эволюции – метисаж, прыжок барокко в головокружительное смешение стилей, наречий, культур. Обобщая таким образом метисаж, барокко завершает свое «оестествление». Отныне его послание миру – это ширящаяся сеть контактов между многоликими «природами». Оно «понимает» или, вернее, со(з)дает движение мира. Оно уже не реакция, а сумма всех эстетик и философий. Поэтому оно не утверждает какое-то одно искусство или стиль, а идет дальше, пробуждая бытие-в-мире.
Современные научные концепции смыкаются с расширяющимся барокко и подкрепляют его. Конечно, наука говорит, что о реальности нельзя судить по ее внешним проявлениям, необходимо проникнуть в ее «глубины», но одновременно она соглашается с тем, что познание всегда отсрочено и нельзя рассчитывать cхватить сущность одним махом. Наука вступила в эру рациональных и фундаментальных неопределенностей. Это означает, что представления о Природе «расширяются», релятивизируются. Такова основа барочного импульса.
Человеческая природа больше не мыслится исходя из некоей прозрачной, универсально обоснованной или воплощаемой модели. Бытие-в-мире – ничто без количественно выраженной совокупности всех видов бытия-в-обществе. Точно так же не существует и неоспоримой культурной модели. Все человеческие культуры познали свой классицизм, догматическую определенность, и теперь им предстоит вместе ее преодолеть. И все культуры на том или ином этапе развития противопоставляли этой определенности барочные вольности, которые всякий раз предрекали это преодоление и создавали условия для него. Обретая полно-смысл, «глубины», освещаемые западными естественными науками, психологией и социологией, вступают в противоречие с «глубиной», которую в одиночку предчувствовал классицизм Запада. Это и есть движение глобализации барокко.
Подведем итог: происходит «оестествление» барокко уже не только как искусства и стиля, но и как способа жить в единстве-различии мира; это оестествление продолжает и пересоздает барокко за пределами пламенеющих очагов Контрреформации, распространяя его в неуемной форме Отношения; и, обретая полно-смысл, «историческое» барокко неожиданно оказывается предначертанием нынешних преобразований мира.