Поверьте мне, я тоже когда-то был молод. Так молод, как Немецкий Веркбунд, Австрийский Веркбунд и прочие подобные союзы. И мне, когда я был еще мальчишкой, тоже нравились прекрасные орнаменты, покрывавшие нашу домашнюю утварь. И меня опьяняли слова «художественные ремесла» (вчера мы называли их «прикладным искусством», а сегодня называем «производственным искусством»). И меня охватывала глубокая печаль, когда я, осматривая себя с головы до пят, не обнаруживал на своем сюртучке, своей жилетке, своих брюках и своих туфлях никакого художества, никакого художественного ремесла, никакого прикладного искусства и вообще никакого искусства.

Но я повзрослел и всё-таки еще в молодости обратил внимание, что в прежние эпохи сюртук находился в гармонии со шкафом. Оба предмета были украшены орнаментом, являли глазу одинаковое мастерство, и мне оставалось только поразмышлять, кто же прав сегодня: современный строгий пиджак или современный шкаф с его старомодными узорами в стиле ренессанс, рококо или ампир. И я, и все другие были согласны в том, что и пиджак, и шкаф должны соответствовать духу нашего времени. Но я распрощался с мечтами мальчишеских лет, а другие сохранили им верность. И с той поры наши мнения более не совпадают. Я сделал выбор в пользу пиджака. Я заявил, что он прав. Я пришел к выводу, что не шкаф, а пиджак создан в духе нашего времени. На нем не было никаких узоров. Что ж, мне было тяжко так думать, но я не отбросил эту мысль: именно наше время не имеет орнамента. Как это – не имеет? А куда же девать орнаменты из всех журналов, из Jugend, Deutsche Kunst und Dekoration, Dekorative Kunst и прочих? Ведь все они цветут махровым цветом. И я продолжил развивать свою мысль и, как это ни было больно, пришел к выводу, что эти новомодные орнаменты имеют с нашим временем еще меньше общего, чем фальшивые имитации старинных стилей. Я обнаружил, что они не что иное, как болезненные фантазии одиночек, которые, увы, утратили контакт с нашим временем, – короче, я обнаружил то, что изложил в статье «Орнамент и преступление».

Итак, повторю: костюм, который я ношу, действительно создан в стиле нашего времени, и я буду верить в это до конца своих дней, даже если останусь единственным на свете человеком с этой верой. Но я обнаружил еще много других предметов, отражающих дух нашего времени. В том числе башмаки и сапоги, чемоданы и конскую сбрую, портсигары и часы, жемчужные бусы и кольца, трости и зонты, экипажи и визитные карточки. И одновременно, наряду с ними, работы наших мастеров-ремесленников, в которых проявился совсем иной дух. Я попытался выяснить причину этой диаметральной противоположности. И легко ее нашел. Все несовременные (для меня) предметы изготовлены ремесленниками, попавшими в зависимость от художников и архитекторов, а современные работы выполнены мастерами, которым никакой архитектор пока не навязывал эскизов.

И я сформулировал тезис: если хотите иметь современное ремесло, современные предметы обихода, отравите архитекторов.

Тогда, двадцать лет назад, я благоразумно поостерегся публично высказывать это предложение. Я труслив и опасался последствий. Я пошел другим путем. Я сказал себе: научу-ка я столяра работать так, словно никогда ни один архитектор не халтурил в его мастерской.

Сказать легко, а вот сделать… Это же всё равно что изобрести современный мужской костюм после того, как все люди целое столетие разгуливали, как на маскараде, в греческой, бургундской, египетской или китайской одежде. Но, рассматривая портновскую работу, я мог себе сказать: сто лет не принесли очень уж великих преобразований. Сто лет назад носили голубой фрак с золотыми пуговицами, сегодня носят черный с черными пуговицами. Должно ли дело обстоять иначе на мебельной фабрике?

Я подумал: вдруг эти чертовы архитекторы и в столярной мастерской оставили что-нибудь такое, за что и сегодня можно зацепиться? Вдруг в столярной мастерской что-то уцелело, что-то ускользнуло от их окаянных рук и спокойно развивалось своим путем без их помощи? Я думал об этом, вставая по утрам и засыпая по вечерам, за едой, за выпивкой, на прогулках – короче, всегда и везде. И тут мой взгляд упал на добрый старый бак для воды с его деревянной обшивкой, которая образует заднюю стену ватерклозета старой системы. Вот то, что я искал!

Какое счастье! Ведь все другие предметы, служащие нашему очищению, то есть ванна, раковина и прочие аксессуары санузла, ускользнули от архитекторов. Правда, кой-какие посудины под кроватью были разукрашены орнаментами в стиле рококо, но они встречались редко. И таким вот образом единственное столярное изделие – как недостаточно благородное – избежало «прикладного искусства».

Что же было существенно в той деревянной обшивке?

Тут я, с вашего позволения, скажу несколько слов о столярной технике. Соединить деревянные элементы в единую поверхность можно разными способами. Один из них – система: рама и филенка. Между рамой и филенкой прокладывали профилированную планку или же раму (поскольку филенка почти всегда лежала глубже) снабжали профилем, желобком. Филенка свободно заходила на полсантиметра за раму. Вот и всё. Сто лет назад было точно так же. И я ощутил уверенность, что в этой форме ничего не изменилось, что все эксперименты, какими нас потчевали Венский Сецессион и бельгийский модерн, были заблуждениями.

Следовательно, место фантазийных форм минувших столетий, место махровой орнаментики ушедших эпох должна занять чистая конструкция. Прямые линии, прямоугольные кромки: так работает мастер, имеющий перед глазами только цель, а в своем распоряжении материал и инструмент.

Один коллега (теперь он ведущий венский архитектор) когда-то сказал мне: «Пусть ваши идеи вполне годятся для дешевой работы. Но что вы будете делать, если получите заказ от миллионера?» Со своей точки зрения он был прав. Причудливая форма и украшения – вот и всё, что считалось тогда ценным. Тогда еще ничего не знали о настоящих различиях в качестве. Но мастера-ремесленники, не испорченные влиянием архитекторов, знали о них всегда. Никто не удивлялся, что одному сапожнику платят за пару туфель десять крон, а другому – пятьдесят, хотя обе пары шьются по одному и тому же «чертежу» из обувного журнала. Но горе столяру, который указал бы в рекламе сумму, на пятьдесят процентов большую, чем его конкурент. Тут никто не стал бы разбираться в стоимости материала и труда, и более дорогой мастер, который хотел выполнить работу более качественно, прослыл бы мошенником.

Потому-то хороший мастер сдавал позиции и работал плохо, под стать другим. И этим мы тоже обязаны выпускникам художественных школ.

А давайте примем в расчет, что благородный материал и хорошая работа не просто компенсируют отсутствие орнаментики, но стоят значительно дороже узоров. Да, они исключают орнаментику, так как сегодня даже самый опустившийся человек побоится украшать инкрустациями поверхность благородного дерева, гравировать дивную природную игру мраморной доски или разрезать на квадраты роскошную шкуру черно-бурой лисы, чтобы вставлять их в шахматном порядке в шубу из другого меха. Прошлые эпохи не имели понятия о ценности материала в нашем ощущении. Тогда можно было легко и без зазрения совести орнаментировать всё подряд. А у нас есть великолепная альтернатива орнаментике прошлых эпох. Благородный материал – это чудо Господне. За ценную нитку жемчуга я готов отдать все художества Лалика и все украшения Венских мастерских.

Но что знает сидящий за кульманом «художник» о фанатичной одержимости торговца жемчугом, который тратит годы жизни на составление одного жемчужного ожерелья? Или о глубоких размышлениях столяра, который нашел кусок благородного дерева и хочет изготовить из него определенную вещь?!

В 1898 году каждую деревяшку окрашивали в красный, зеленый, голубой или фиолетовый цвет (ведь архитектор имел в своем распоряжении цветную палитру). И только когда я в своем кафе «Музеум» в Вене впервые в современной работе применил красное дерево, венцы сообразили, что существуют не только фантастические формы и краски, но и разные материалы.

И разная работа. И поскольку я знал это и учитывал, простая мебель, созданная мною двадцать лет назад, живет и используется по сей день (например, столовый гарнитур в Бухе под Аарау). А причудливые изделия эпохи Сецессиона и югендстиля давно исчезли из обращения и позабыты.

Материал и труд имеют право сохранять свою ценность всегда, несмотря на любые новомодные течения.

1917