Великий космологический нарратив, сохранившийся в Тимее, содержит ядро теории Платона о жизни растений. Философ полагает, что бесполезно рассматривать растения как единую и однородную категорию существ. Наряду с другими древними мыслителями Платон признает, что так называемые в современной ботанике высшие растения, в том числе деревья, качественно отличаются от менее индивидуализированных низших видов, например травы. Как бы странно это ни звучало, тогда предполагалось, что высшие растения состоят из той же физической субстанции, что и люди. В середине повествования, посвященного божественному сотворению человека, этот более благородный вид растения возникает как единосущное нам живое существо. Боги, рассуждает Тимей, «произрастили некую природу, родственную человеческой, но составленную из иных видов и ощущений и потому являющую собой иной род существ; это были те самые деревья, травы и вообще растения, которые ныне облагорожены трудами земледельцев и служат нашей пользе» (Тимей. 77а). Среди исследователей философии Платона нет единого мнения о том, следует ли нам серьезно относиться к этим рассуждениям. Тимей – наименее сократический и наименее диалогичный из сократических диалогов. По сути дела, это монолог, произнесенный одноименным персонажем текста – или, как саркастически выразился Сократ, «словесное угощение», эвфемизм для словесного поноса (Тимей. 20с), – представляющий собой ошеломительный набор древних космологических и космогонических верований. При этом дискурс Тимея несет на себе печать платоновской мысли, особенно когда речь заходит о жизни растений.

То место в диалоге, где люди представлены в форме «небесных растений», несомненно, является самым замечательным утверждением об отношении «растение – человек» в истории западной мысли:

«Что касается главнейшего вида нашей души, то ее должно мыслить себе как демона – daemon, приставленного к каждому из нас богом; это тот вид, который, как мы говорили, обитает на вершине нашего тела и устремляет нас от земли к родному небу как небесное, а не земное порождение; и эти наши слова были совершенно справедливы, ибо голову, являющую собою наш корень, божество простерло туда, где изначально была рождена душа, а через это оно сообщило всему телу прямую осанку» (Тимей. 90а).

Сама по себе классификация человека как своего рода растения подчеркивает близость между растительным царством и нами. Противопоставление земных и небесных растений проводит различие между высшими и низшими видами растительного мира. Тем не менее люди настолько духовно выше высших растений, что вся система пространственных координат («выше – ниже») переворачивается, раскрывая совершенно иную реальность. В то время как наши тела отчасти могут состоять из того же материала, из которого сделаны другие существа, субстанция разумной души происходит из совершенно иной области: эйдетической сферы, или области идей. Именно эта высшая сфера питает нашу психику, прикрепленную к эйдетической почве как бы невидимыми корнями. У земного растения корень – самая нижняя часть, погруженная во влажную тьму земли. Но у небесных растений, которыми мы являемся, корень – это высшая точка, а самая просветленная часть нашего тела – это голова, которая ближе всего и к Идеям. Подобно тому как растительность в поисках опоры держится за землю, небесное растение стоит прямо, и чем оно ближе к своей эфирной почве, тем сильнее. Мы, так сказать, перевернутые вверх ногами растения, голова которых уходит корнями в эйдетическую почву над нами. По сравнению с этой надежной опорой мы движемся столь же хаотично, как ветви деревьев на ветру.

Концептуальный образ небесного растения преподает нам важный урок о природе платоновских идей. Они не находятся в наших головах, хотя разумная душа, обитающая там, произросла из вещества, из которого сделаны идеи. Красоту, Добро и Истину не следует путать с прекрасными, хорошими и истинными вещами, которые сами по себе – туманное отражение соответствующих идей. Даже если в ужасном мысленном эксперименте исчезнет вся чувственная реальность, Красота, Добро и Истина, не говоря уже об Идее дерева, останутся нетронутыми в своей автономной сфере. Потому что вечные и неизменные идеи существуют независимо от нас, людей, которые проходят, словно призраки, по лицу планеты. Только идеи существуют подлинно и полно, не возникая и не исчезая. Более устойчивые, чем сама земля, подверженная оползням и землетрясениям, идеи составляют краеугольный камень философии Платона. Только укоренившись в них, только усвоив взгляд на человека как на небесное растение, мы можем надеяться на то, что приобщимся к устойчивости, которую те обещают.

Напомним, у Платона смысл жизни человека и ключ к его спасению абсолютно не связаны с физической материей и деятельностью, которую мы разделяем с остальными живыми существами, будь то растения или животные. Наш daemon, или дух-хранитель, – это наша способность рассуждать: всё зависит от того, насколько нам удастся воссоединиться с нашими небесными корнями и, в конечном счете, с основой того, что делает нас людьми. Исследование чудесной области идей никак не связано со стремлением к открытому, ориентированному на будущее прогрессу знаний. Вместо него мы возвращаемся к нашим полузабытым эйдетическим истокам, придерживаясь траектории платоновского анамнеза, воспоминания или, точнее, не-забвения.

В качестве небесных растений, подвешенных за невидимые, сходящиеся в наших головах корни к эйдетической сфере, мы подобны марионеткам, полагающим, что они двигаются целенаправленно, тогда как ими управляет рациональный daemon. Разорвите эти связи, и движения человеческого тела сведутся к набору хаотичных движений или бессвязных действий, ибо прочная связь с идеями отвечает за то, чтобы «сообщать нашему телу прямую осанку». С тем же успехом мы могли бы обрубить корни дереву и надеяться, что, оторвавшись от источника своей жизненной силы, оно выживет! Что до человека, то подобный коллапс порой наблюдается, когда разумный daemon в нас на время цепенеет. Возьмем знакомый пример – в состоянии опьянения мы не в силах управлять даже собственными конечностями; тело теряет опору без поддержки, которую обычно черпает из эйдетической почвы.

Но легенда о земных и небесных растениях еще более универсальна. Корни растений, воплощение глубины и сокрытости, нельзя оголить, не нанеся серьезного ущерба всему растению. Можно ли сказать то же самое о корнях небесного растения? Могут ли они быть обнажены? Прямое созерцание идей Платон считает невозможным. Непроницаемая тьма земли скрывает от глаз подземные части растений; ослепительный свет идей не позволяет лицезреть их нашим мысленным взором. Платонизм граничил бы с мистицизмом (слишком распространенное превратное толкование, увы!), делай он ставку на прямую интуицию Красоты, Добра и Истины. Однако Платон запрещает направляться непосредственно к корням небесного растения и без лишних церемоний обнажать питающую его почву. Вот почему он вводит диалоги и, в более общем плане, речь или дискурс в качестве посредника между читателями (и спикерами) и эйдетическим светом.

Каким же образом платан, platanos-Платон, вписывается в разделение между земными и небесными растениями? Как бы высоки ни были настоящие платаны вроде тех, что украшали легендарную Академию в Афинах, им не достичь высот небесного растения. Более того, когда Платон отождествил себя с одним из этих деревьев в Федре, то являл собой, мягко говоря, странную особь – его корни, паря над ним в воздухе, тянулись к царству идей. Над этим несколько нелепым и сложным образом доминирует проекция человеческой фигуры на дерево с его распростертыми конечностями и прямой осанкой, отличающей его (и нас) от большинства животных. Невольно следуя за Платоном, французский поэт Поль Клодель шутя заметил: «L’arbre seul, dans la nature est vertical, avec l’homme» – «В природе вертикально лишь дерево, вместе с человеком»[11]. Тем не менее именно здесь аналогия терпит крах. В то время как растения устремляются от земли вверх, люди растут от небесной земли вниз, их вертикальность перевернута. При самых благородных наших побуждениях мы жаждем этой отдаленной поддержки нашего существования. И многое в платонизме пробуждает ностальгию по небесному растению в поисках своих небесных корней.