Чуть ранее я отметил, что древние системы мышления имели дело с классификациями, совершенно непохожими на современные. Одна из причин изменчивости древних категорий связана с языком. В словаре Платона и его современников просто не имелось особых слов для обозначения «растений» и «животных». (В английском языке оба этих слова происходят от латыни.) Это, разумеется, не означает, что древние греки не могли говорить об этих живых существах. Скорее, по причинам лингвистической необходимости, говоря о растениях и животных, они имели в виду гораздо более широкие категории существ. Таким образом, слово, обозначающее животное, zõon, означало любое «живое существо», и мы всё еще видим следы этой этимологии, посещая зоопарк или решив изучать зоологию. В свою очередь, словом, обозначающим растение, было phuton. Это слово, связанное как с природой в целом (phusis), так и со светом (phõs), относилось к любому «растущему существу». Стало быть, различие между растениями и животными было вопросом того, что именно вы хотели выделить: подчеркнуть живой аспект растущих существ или, напротив, аспект роста живых существ. В этом контексте утверждать, что растение является укорененным животным, лишенным страстей, означало просто говорить, что оно укорененное и бесстрастное живое существо.

Именно это имеется в виду, когда Платон относится к растению как к разновидности животного. Бесспорно, оба являются живыми существами (zõa), хотя их жизненные силы могут несколько отличаться. «Ведь известно, что растения живут, не перемещаясь и не ощущая», – пишет Аристотель (О душе. 410b). Это наблюдение представляется не более чем повторением Платона, который не видит проблем в том, чтобы называть растения zõa. «Всё, что причастно жизни, по всей справедливости и правде может быть названо живым существом» (Тимей. 77a). Но каковы несомненные признаки растительной жизни? Если растения не способны ни к передвижению, ни к восприятию, что у них общего с животными? Как определить жизненную силу живого существа, энергия которого почти полностью уходит на рост (и размножение)?

Ответ Платона однозначен. Используя Тимея как рупор, он твердо заявил, что растения обладают душой, несущей в себе вожделение к еде, питью и всему прочему, – такой же, как и та, что у людей водворена «между грудобрюшной преградой и пупом». Эта душа, добавляет он, «не имеет в себе ни мнения, ни рассудка, ни ума, а только ощущение удовольствия и боли, а также вожделения (Тимей. 77b). Услышав о вожделеющей душе растений, сегодняшние читатели Платона могут утратить самообладание. Они поднимут целый ряд ироничных вопросов: чего хочет мой кактус? В чем состоит удовольствие розового куста – не то удовольствие, что он дарит тем, кто любуется его цветами, а удовольствие самого куста? Не говоря уже о страданиях лианы, чувствах бамбука или желаниях пальмы.

Прежде чем с пренебрежительной ухмылкой отмахнуться от платоновского прозрения, почему бы в силу презумпции невиновности не позволить ему объясниться. Ход его рассуждений на самом деле очень прост. Растения не могут жить, не получая питания, не впитывая воду корнями. (Хотя термин «фотосинтез» имеет греческое происхождение, во времена Платона он еще не был известен.) Когда воды не хватает, растения обнаруживают недостаток влаги и реагируют увяданием. Если растения способны испытывать «жажду» и если желание связано с ощущением отсутствия желаемого у желающего существа, тогда папоротник, который не поливали неделями, действительно жаждет воды.

Оставшаяся часть головоломки – это идея переживаний растений. Действительно ли лишенный воды папоротник чувствует отсутствие объекта своего желания? Для Платона подобное чувство служит безусловной исходной точкой для любой жизни, достойной этого имени. Мало того, современная наука подтверждает его интуицию. В частности, раздел ботаники «коммуникация» демонстрирует бо́льшую сложность растений, чем полагали ранее. Кроме регистрации неблагоприятных изменений окружающей среды (к примеру, засухи или нападения травоядных насекомых), растения с помощью своих корней сообщают о появлении экологических стрессоров, при этом часть информации кодируется ими в биохимических сообщениях, предназначенных для соседей.

Говорить о растительном опыте вполне допустимо, уточнив при этом, что растения лишены самоощущения. Согласно точной формулировке Платона, растение «не видит и не понимает своего состояния и природы. Поэтому, безусловно, оно живет и являет собой не что иное, как живое существо, однако прикреплено к своему месту и укоренено в нем, ибо способности двигаться [вовне] своей силой ему не дано» (Тимей. 77c). Это объяснение подводит нас к новому вопросу, влекущему за собой целый клубок проблем: на каком основании Платон отделяет желание от знания? Разве желание само по себе не предполагает хотя бы зачаточного распознавания? Желающее существо, по меньшей мере, должно уметь отличить желаемый объект от нежелаемого[12].

Растение, разумеется, не задается вопросом о том, что такое вода, у него нет «идеи» воды как отдельного объекта. Его знание вовсе не является концептуальным, оно есть практический результат успешного определения X и не-X (в данном случае воды и не-воды) с помощью соответствующих рецепторов. В этом самом элементарном смысле растения «знают» больше, чем мы думаем. Не так давно ботаник Дэниел Чамовиц подытожил открытия современной науки о растениях в книге Что знает растение. В главах, посвященных исследованию того, «что видит растение», «что слышит растение», а также анализу остальных растительных «чувств», мы сталкиваемся с данными, подтверждающими гипотезу Платона. Возьмем, к примеру, одну из наиболее разумных поведенческих реакций растения, которую мы наблюдаем, – закрытие листьев мимозы при прикосновении. В основе быстрого закрытия листьев лежит механизм регуляции уровня воды в клетках растения. При физическом контакте листья мимозы генерируют электрический заряд, удивительно похожий на потенциалы действия в нервных клетках животных, который заставляет клетки листьев освобождаться от воды. Как только миниатюрный гидравлический насос заканчивает свою работу, давление воды на оболочку клеток падает, и лист закрывается[13]. Растение не только знает, что к нему прикасаются, но и использует определенное вещество, а именно воду, для достижения желаемого результата – закрытия листьев – и при определенных условиях может научиться не закрывать свои листья[14].

Конечно, по оценке Платона, растительное желание не достигает подобных высот изощренности. Оно сосредоточено исключительно в вожделеющей душе, с ее удовольствиями и страданиями, голодом и временным пресыщением, физическими желаниями и фрустрацией. Растения Платона – это чисто гедонистические существа, так как у них просто нет другой способности души (то есть способности рассуждать), которая могла бы ограничить их стремления. У нас, людей, также есть вожделеющая душа, расположенная примерно в области желудка. Но это всего лишь низшая психическая область, которая сдерживается одухотворенной душой, обитающей ближе к сердцу, и разумной душой, водворенной в голове. При условии, что разумная душа твердо управляет моими действиями, я без причины не стану действовать подобно неразумному желудку; каким бы голодным я ни был, я не стану вырывать кусок хлеба из рук другого человека. Гармонично функционирующая человеческая душа – это страсти, подчиняющиеся закону разума с помощью духа-посредника. То же относится и к идеальному политическому режиму, описанному Платоном в Государстве, где элемент, родственный вожделеющей душе, класс производителей (работников), подчиняется царю-философу, который воплощает собой принцип разума при посредничестве одухотворенного класса стражей. Отсюда следует, что работники у Платона не только существа, руководствующиеся исключительно желанием, но и самые растительные из людей.

Иерархические оценки небесных и земных растений возвращаются с удвоенной силой, причем в беззастенчиво политической форме. Гармония не возникает волшебным образом из равенства; она обусловлена аксиомой, согласно которой высшее должно «по природе» руководить и править низшим: разум – вожделением, царь-философ – работниками, небесное растение – земным. Важно отметить, что имплицитная предпосылка Платона в этом аргументе заключается в том, что гармоничное устройство всегда предполагает минимальную степень сложности, требующей дифференциации и специализации частей в едином целом. Но как насчет одушевленного кактуса? Низший тип души у человека является одновременно и высшим, и низшим у растения, для которого вожделеющая душа – часть в наборе, состоящем из одного элемента. Растение оказывается великим уравнителем, нивелировщиком иерархий и воплощенным вызовом самой идее о границах. Как отреагирует Платон на эту молчаливую угрозу растительного происхождения?

Вполне предсказуемо, он будет ценить окультуренные растения выше диких. Культурные растения «ныне облагорожены трудами земледельцев и служат нашей пользе» (Тимей. 77а) и, следовательно, в значительной степени сродни людям. Там, где в идее о границах нет внутренней меры и умеренности, разграничения растению будет навязывать что-то или кто-то извне. Сельское хозяйство – неотъемлемое право культуры, трофей в победе человеческого духа над ужасающим изобилием дикой природы. Еще раньше Платон вводит иерархическую систему в растительное царство, ставя культурные виды, символ человечества в целом, выше диких. (Предоставляю читателю гадать, какое место в этой иерархии займут сорняки, нежелательные спутники культурных растений. Но это немного другая история, к которой я вскоре вернусь.)

Второй рецепт Платона по нейтрализации растительной угрозы стал фирменным знаком всей (или почти всей) последующей западной философии. Древнегреческий мыслитель вернул флору в систему негативных сравнений с людьми. Не заблуждайтесь: предположение о том, что мы единосущны одомашненным растениям и разделяем с ними вожделеющую душу, не означает нашей близости к зеленым братьям и сестрам. Небесные растения были закодированы как пространственно и концептуально противоположные земной растительности, с которой мы пересекаемся только в самых низких, грязных и физически зависимых областях нашего бытия. Предоставленные самим себе необузданные желания, душа растений и психосоциальный характер работников – вещи, которые, по мнению Платона, структурно эквивалентны, – выбивают у нас почву из-под ног или, точнее говоря, с корнем вырывают наши головы из их истинной почвы, забрасывая нас в чрезвычайно опасную зону. Поддаться их диктату – значит стать не лучше дерева, даже столь величественного, как платан.

Но за шквалом негативных сравнений Платону так и не удалось полностью избавиться от навязчивой идеи, побудившей его уподобить процесс роста растений, каким бы иным и неземным он ни был, самому главному, что делает нас людьми. С энтузиазмом обесценив настоящую почву и укоренившиеся в ней растения, он санкционировал и увековечил образ, eidos, или идею растения, содержащую ключ к нашему пониманию себя. Его учение о том, что мы растения наоборот – перевернутые вверх ногами, укорененные в небесной почве, – содержит в себе самые убедительные выводы его философствования.