Способность восприятия, имеющаяся в распоряжении растений, свидетельствует о том, что они являются одушевленными сущностями и, следовательно, монадами.

«Я склонен думать ввиду большой аналогии между растениями и животными, – пишет Лейбниц, – что и у растений есть некоторое восприятие и влечение (appetition). Если существует растительная душа, как это принято думать, то она должна обладать восприятием»[191]. Однако трактовка растительной души как имеющей «большую аналогию» с животными поднимает новые проблемы, которые философ преимущественно оставляет без внимания. Душа, по Лейбницу, есть некое место – замкнутое место минимального объема, – где заканчивается бесконечный ряд разделений на тела-машины. Лишенная протяженности, она является «простой субстанцией, или монадой»[192], при этом «единство (тождество) одного и того же растения составляет такая организация частей в одном теле, которая участвует в общей жизни»[193], обеспечивая «реальное единство»[194] организма. Является ли это монадологическое описание адекватным для растений?

Ответом будет решительное «нет». Растительные монады – несовместимое понятие, так как каждое «отдельное» растение является свободной совокупностью других, полуавтономных растений, которые не сохраняют состояние реального единства. Следовательно, мы можем предположить, что либо растения, несмотря на энергичные возражения Лейбница, исключены из области психической жизни, либо у них есть материальная, протяженная, делимая душа, которая описывается в немонадологических терминах. Если второй, более провокационный вывод верен, то растительные души будут освобождены от ига метафизической идентичности, замкнутости на себе, индивидуальности и оригинальности. Мы более не сможем утверждать, что «если растения и животные не имеют души, то их тождество лишь кажущееся; если же они имеют душу, то индивидуальное тождество присуще им в истинном смысле слова»[195]. Скорее, в растениях мы обнаружим души, лишенные идентичности, души, чья неутомимость и подвижность выражают животворность самой жизни (в ипостасях роста, пространственного движения, мысли…). Жизнь несовместима с монадической замкнутостью организмов, со стазисом идентичности и с «реальным единством» «простой субстанции». Мы были бы более верны духу Лейбница, чем сам Лейбниц, если бы обнаружили существенное различие не только в телесных механизмах всех форм жизни – растительной, животной и человеческой, – но и соответственно в их душах или режимах субъективности.

Лейбниц не вовсе забывает о психической дифференциации, которую он допускает в параграфе 70 Монадологии: «Отсюда видно, что у каждого живого тела есть господствующая энтелехия, которая в животном есть душа; но члены этого живого тела полны других живых тел, растений, животных, из которых каждое имеет опять свою энтелехию, или господствующую душу»[196]. Давайте пройдемся по этому трудному отрывку медленно и методично. Безусловно, «энтелехия» – понятие из философии Аристотеля, означающее «актуализацию потенциального» и описывающее процесс, посредством которого душа оживляет тело. Лейбниц усложняет это однозначное отношение между телом и душой, ссылаясь на множественность организмов, составляющих каждое живое существо, организмов с собственными телами и душами. Простираясь до низших микроскопических уровней бытия, цепь энтелехий бесконечно отдаляет момент, когда монада, как простая и неделимая субстанция, выйдет на философскую сцену. В любом случае души, уже соединившиеся с телами, не соответствуют идеалу монады, поскольку в них обитают другие, более простые растительные и животные души, которые раз за разом откладывают свое монадологическое завершение.

Уровни энтелехии подражают бесконечности материи, понимаемой как сад в саду. Тем не менее в качестве вознаграждения за материалистическую концепцию воплощенной души от нас требуется отказаться от радикальной имманентности «складки». Души, оживляющие тела-машины, выстраиваются в структуры господства и подчинения, то есть в иерархию. На вершине иерархии находится легко узнаваемая индивидуальная личность, господствующая энтелехия животного. Менее индивидуализированы более мелкие растительные и животные организмы, составляющие его живое тело. Хотя у них также есть свои «господствующие души», они нелегко идентифицируются и не обладают ярко выраженной индивидуальностью. Отшатнувшись от анархии разрастающихся различий, присущей растению, Лейбниц склоняется к жестко иерархическому порядку энтелехий.

Отдавая предпочтение единству господствующего целого перед совокупностью множеств, лишенных реальной идентичности, Лейбниц неявно выбирает животную модель души, предпочтя ее растительным аналогам. В 1690 году, отвечая итальянскому философу Микелю Анджело Фарделла, он показывает, насколько зооцентричным и в конечном счете метафизическим является это предубеждение: «Отсюда, вероятно, следует, что животные, которые действительно подобны нам, а также растения, которые во многом соответствуют животным, состоят не только из тела, но и из души, которая управляет животным или растением, единой неделимой субстанцией, постоянным субъектом своих действий»[197]. Мы можем только приветствовать смелое предположение о том, что растение – не пассивный объект, доступный для манипуляций человека и животных, а субъект, способный действовать. Однако недостаток этого высказывания заключается в двойном сравнении животных с людьми и растений с животными. Стандарт, которому должны соответствовать все остальные живые существа, безнадежно антропоцентричен, поскольку подразумевает, что животные – это менее совершенные люди, а растения – менее совершенные животные. Этот проблематичный вывод подтверждается указанием на чувствительность как признак совершенства; «различие между состояниями душ оказывается и оказывалось всегда лишь различием между большей или меньшей чувствительностью, между более совершенным и менее совершенным и обратно»[198]. Чем более индивидуализировано существо, чем более оно чувствительно, тем более оно воплощает в себе реальное единство души, принцип тождества и, более того, самотождественности. Так в философскую систему, смело выдвинувшую растительную идею бесконечной материи и выразительной единственности каждого листа и каждой травинки, вкрадывается древнее метафизическое предубеждение.