«Выражение» служит клеем, скрепляющим воедино разрозненные части философии Лейбница. Формально оно устанавливает разделение труда между душами, с одной стороны, и субстанциями – с другой: «хотя всякая субстанция выражает весь универсум, тем не менее другие субстанции выражают скорее мир, чем Бога, а дух выражает скорее Бога, чем мир»[177]. Лейбниц продолжает выстраивать иерархию ценностей на основе этого разделения, позиционирующего дух, созданный по образу и подобию Божьему, над миром. Как он откровенно заявляет: «… один дух стоит всего мира, ибо он не только выражает его, но и познает его, и управляется в нем наподобие Бога»[178]. Но что в первую очередь является смыслом выражения в целом, до его разделения между душами и другими субстанциями?

Сущность, которая нечто выражает, будь то разумная душа или другая субстанция, делает это, не прилагая никаких особых усилий. Она обозначает, указывая за пределы себя, просто в силу своего существования. Душа не нуждается в теологическом знании, чтобы выразить Бога; действуя так, как действуют души, то есть осознанно и самоосознанно – что, по мнению Лейбница, недоступно животным[179], – она повторяет в меньшем масштабе совершенно рациональную деятельность Творца. То же относится и к другим субстанциям. Будучи тем, что они есть, они выражают весь мир с соответствующей им онтологической точки зрения. Крайне важно, что и души, и субстанции выражают реальности, несравненно более великие, чем они сами, так, что «вся вселенная в миниатюре, но с различной перспективой представлена в каждой из ее частей и даже в каждой из ее субстанциальных единиц»[180]. Вселенная, по сути, состоит из множества выражений, причем каждая часть воплощает целое с уникальной и в высшей степени необходимой точки зрения. Это то, что Жиль Делёз в своей книге о Лейбнице называет «складкой», le phi, или, точнее, барочной складкой внутри складки частей, одновременно включенных в целое и включающих это целое[181]. Растительная форма лейбницевской складки уже хорошо знакома нам как сад внутри сада.

Растение – это не только малоподвижное живое существо, но и одновременно способ выражения растительной точки зрения на мир. Оно – невербальный знак реальности, неизмеримо его превосходящей. Мельчайшая травинка олицетворяет собой вселенную как растущее целое, хотя она не является исчерпывающим олицетворением, но лишь одним из множества представлений Бога о мире[182]. Как и любое другое творение, она является динамической точкой, в которой возможность переходит в действительность без малейшего следа случайности. Для Лейбница каждая травинка должна быть именно такой, какова она есть, поскольку ее актуализация («стремление к существованию») есть необходимое выражение ее сущности. «Существует одно, – утверждает он, – в котором приведено к бытию наибольшее количество сущности или возможности»[183]. Помимо того что травинка проводит влагу и питательные вещества от корней к верхушке, она воплощает в бытие частицы сущности, так что в ее реальном бытии сосредоточено «наибольшее количество сущности». Выражаясь языком Лейбница, она подчиняется принципу достаточного основания. (Заметим, что неудержимое стремление сущности к существованию было ответом Лейбница на мучительные вопросы «Почему существует нечто, а не ничто?» или «Почему существует мир?», к которым недавно вернулся Джим Холт[184].

Подводя итог, можно сказать, что растение по мере актуализации его возможностей выражает (а) мир, (б) растительный взгляд Бога на (а), и (в) сущность. В качестве невербального знака оно необычайно значимо, перенасыщено смыслом, ему доверено нести на себе вес теологических и метафизических сущностей, частично раскрываемых через него. Как реагировать на этот шквал значений?

Чтобы не впасть в другую крайность, в которой делается упор на бессмысленность растений, нам следует рассмотреть их смысл в отсутствие теолого-метафизических наложений. В феноменологии существующие явления никоим образом не выражают недоступную сущность вещей – платоновский мир за или над нашим миром здесь, внизу. Когда явления всё же указывают за свои пределы, они отсылают нас к другим явлениям, создавая цепочки материальных, пространственных, «вещных» означающих. Растения также являются живыми знаками, которые выражают чувство постоянного места, соединяя минеральное и органическое, и, кроме того, привлекают животных (и людей). Их смысл заключается не в невидимой сущности, а в конечности существования, которая себя выражает. Сама их принадлежность к растениям служит достаточной причиной: их raison d'être, смысл их существования есть само растительное être (бытие). Существование самообосновано, то есть основано только на себе и, следовательно с метафизической точки зрения не основано ни на чем. Экзистенциальное самообоснование и самовыражение является проявлением сингулярности, еще более сингулярной, чем та, которую защищает Лейбниц и которую метафизика отвергает как нигилистическую беспочвенность. Травинка сама по себе является своеобразным знаком и уникальной точкой пересечения органического и неорганического миров.

В контексте философии Лейбница формальное разделение труда между выражением душ и выражением субстанций вызывает большие подозрения. Во-первых, оно противоречит закону непрерывности в природе, которая «никогда не делает скачков»[185], включая переход от нерациональной субстанции к разуму. Теоретическое соблюдение закона также требует непрерывности выражения. Различие между душами, выражающими Бога, и прочими субстанциями, выражающими мир, будет различием по степени, а не по роду, с обширным континуумом промежуточных форм между ними. В результате принесение в жертву целого мира только ради единичной души окажется этически неоправданным.

Между строк Новых очерков о человеческом разумении Лейбниц признает теорию промежуточных форм. В язвительной атаке на эмпиризм он подтверждает, что относится к животным как к «чистым эмпирикам», чьи мыслительные последовательности перескакивают от образа к образу, в результате чего возникает не более чем «тень рассуждения»[186]. Оскорбляя эмпириков, это утверждение вместе с тем является комплиментом животным, которые в этом контексте обладают, как говорится, способностью рассуждать (пусть слабой) и «нетленными душами»[187]. Внечеловеческие формы жизни – не игрушки разума, какими они предстают в Теодицее[188], но средоточия смысла, исходящего от них или от божественной перспективы, которую они выражают. Не только мы придаем им смысл, но и они придают смысл миру, в котором существуют.

Итак, если животные проявляют «тень рассудительности», то растения демонстрируют тень этой тени. В Опыте о человеческом разумении Локк подтверждает, что «даже у таких животных, как устрицы и ракушки, имеется весьма слабое восприятие». Отвечая британскому эмпирику в своих новых очерках, Лейбниц язвительно замечает: «Прекрасно, и я думаю, что приблизительно то же можно сказать и о растениях»[189]. Таким образом, закон непрерывности охватывает различия между биологическими царствами. Организмы с ограниченной подвижностью, будь то животные или растения, имеют общую базовую ориентацию на мир, который движется вокруг них. Ни устрицы, ни растения не нуждаются в «более сильных ощущениях»[190], которые необходимы быстро передвигающимся животным. Именно эта особенность их образа жизни сводит на нет иерархическое расположение восприятий от самых острых до самых слабых и притупленных. Открытость малоподвижного организма окружающей среде адаптирована к его миру, с которым он совместно развивается и который, по мнению Лейбница, он выражает с уникальной божественной точки зрения. Устанавливать стандарт ясного рассуждения и острого восприятия, по сравнению с которым всё остальное было бы всего лишь тенью или тенью тени, значит презирать санкционированный Богом плюрализм существований и их выражений.