Персидский вундеркинд, родившийся в Х веке нашей эры, Авиценна (латинизированная версия имени Ибн Сина) знал толк в растениях. Вдобавок к завидному знанию математики и физики, философии и астрономии, геологии и исламской теологии Авиценна был практикующим врачом и автором пятитомного труда Quanun, Канон врачебной науки.

Канон в течение веков после создания считался золотым стандартом медицинского ремесла в Европе и за ее пределами. В этом средневековом руководстве растения во множестве рассматривались как компоненты диеты и сотнями как средство от различных недомоганий. Они были настолько важны для медицинской системы Авиценны, что издатели книги на английском решили предварить текст фрагментом из Тысячи и одной ночи, в котором Шахерезада восхваляет мудреца Дубана – прототип нашего врача, который «знал также все растения и травы, свежие и сухие, полезные и вредные»[50].

Вопреки тому что мы могли бы предположить, Авиценна не считал, что употребление в пищу плодов полезно для здоровья человека. «Свежие плоды, – категорически утверждал он, – хороши лишь для тех, кто выполняет тяжелую работу или много занимается физическими упражнениями (…) потому что они делают кровь слишком водянистой, из-за чего она склонна к брожению»[51].

Интенсивная физическая деятельность рекомендовалась как противоядие, призванное сбалансировать неблагоприятное воздействие очищения крови растительными «сырыми соками» и облегчить тяжесть их воздействия на организм человека. Нас может шокировать то, что за тысячу лет до принятия программы «Пять порций овощей и фруктов в день», осуществляемой Министерством сельского хозяйства США, плоды рассматривались как гораздо более вредные для здоровья человека, чем мясо или вино.

Однако целительные свойства растений были одним из основных пунктов Канона и в то же время точкой схождения теоретических знаний Авиценны и нескольких злополучных событий его биографии. Возьмем, к примеру, сельдерей. Врач-философ полагал, что это растение способствует улучшению пищеварения, а также щедро использовал его семена как мочегонное[52]. Когда сам Авиценна испытал подобные пищеварительные симптомы, он без колебаний стал лечить себя в соответствии со своим рукописным руководством. Однако результат оказался неожиданным.

Незадолго до смерти Авиценна сопровождал правителя Исфахана в военном походе. Ощутив приступ колик и опасаясь, что отстанет от войска, он поставил себе восемь клизм, что привело к разрыву кишечника[53]. Затем он приказал ввести себе два danāqs (данаке = 1,05 г) семян сельдерея – дозу, превышенную по меньшей мере в десять раз, и тогда, пренебрегая подробной инструкцией, было приготовлено пять dirhams (дирхамов) экстракта[54]. Более того, когда Авиценна решил, что ему следует принимать опиум для облегчения симптомов эпилепсии, слуги дали ему слишком большую дозу, решив воспользоваться возможностью обокрасть хозяина[55]. Удивительно, что эти обстоятельства, способные обессилить среднего человека, не смогли снизить темп его жизни. Ученый муж и далее не лишал себя диетической и сексуальной невоздержанности, предпочитая измерять дни (и ночи) своей жизни скорее широтой, чем длиной[56], из-за чего пользовался дурной славой.

Несомненно, Авиценна многому научился у Аристотеля, за исключением аристотелевской умеренности, то есть нахождения оптимального среднего пути между излишествами и недостаточностью. Если верить биографам Авиценны (а точность их утверждений сейчас под вопросом)[57], реальной причиной его смерти стали жизненные излишества: слишком большие дозы лекарственных растений, переедание и, по свидетельству его ученика Аль-Джузджани, чрезвычайно частые половые сношения. Кроме применявшихся сельдерея и семян мака – источника опиума, – прямо связанных со смертью философа, два гиперактивных аспекта его растительной души – пищевой и репродуктивный – тоже способствовали его кончине.

Когда Авиценне указывали на опасности такой безумной жизни, он отвечал: «Бог, Который возвышен, был щедр в отношении моих внешних и внутренних способностей, поэтому я использую каждую способность так, как она должна быть использована»[58]. Размышляя о своей жизни, он, как кажется, не придавал большого значения внутреннему конфликту этих способностей и не считал, что некоторые из них должны находиться под контролем других, более рациональных областей души. Совсем другими, как мы увидим, были теоретические взгляды Авиценны на душу, части которой, находящиеся в строгой иерархии и квазифеодальных отношениях, должны были повиноваться или безраздельно править в зависимости от своих позиций в стройной системе психики.

Неумеренность жизни философа, указывая, так или иначе, на растительную сферу, аналогична его взглядам на растение как прототип онтологического избытка. Растения у Авиценны настолько хаотичны и неустойчивы по своему основному строению, что с трудом годятся на то, чтобы получить душу. Согласно его космогонии (теории происхождения Вселенной), стихии земли, огня, воды и воздуха должны сойтись в более или менее сбалансированных пропорциях, чтобы сделать материю способной обрести форму (другое слово для обозначения души). Растения все же обладают чем-то из этой гармоничной смеси: «Когда стихии смешиваются более гармоничным образом (…) другие существа также возникают из них благодаря силам небесных тел»[59]. Находясь в состоянии более близком к равновесию, чем минералы, растительная материя «предрасположена к тому, чтобы получить растительную душу»[60].

Несмотря на тезис о том, что растительная материя – явный шаг вперед по сравнению с грубостью камней, она является наименее сбалансированным субстратом живого. Подчиненное положение растений в самом низу метафизической иерархии в философской традиции остается неизменным во всех отношениях; варьируется только обоснование их предполагаемой более низкой позиции. Как сказал бы Авиценна, из всех видов существ растения демонстрируют наибольшее отклонение от среднего. Животные идут после растений потому, что первые «возникают из соединения стихий, органическая природа которых гораздо ближе к среднему (…) и именно потому готовы обрести животную душу, пройдя стадию растительной души»[61]. На пути от хаоса и дисгармонии к совершенству душа должна отбросить растительную форму, которую Авиценна многозначительно называет «природной», taby’yat[62].

Форма животного и человека по сравнению с формой растения денатурализирована. В таком случае дает ли объединение растительного с природным этому уровню существования хоть каплю нормальности, какую мы обычно приписываем природе? Вовсе нет. Ссылаясь на измерения пульса, Авиценна уточняет, что природное – это прежде всего то, что является исключительно сильным и энергичным, «чрезмерным по силе»[63]. Верный грекам в одном отношении, он расходится с ними в другом. Как и в древнегреческой философии, природа всё еще метонимически выражается в растении, и именно по этой причине способности растительной души обозначаются как «природные». Но природа Авиценны – это уже не тотальное развитие самовоспроизведения и гармоничного роста, каким оно было для древних; она означает чрезмерную энергию в выполнении какой-либо функции или неравновесие элементов, которым всё еще не хватает связующей силы и формы души. Реплика философа относительно использования собственных способностей, несомненно, связана с первым значением природного: природа как энергичный избыток в нем самом и в растении… Но такое «снятие сливок» несостоятельно, поскольку объединяет два определения природы (следовательно, растительности). Вот почему энергичное использование репродуктивных и пищевых способностей философа привело к его гибели.

Излишества, присущие растениям, не препятствуют их стремлению к совершенству. Рост, например, стремится к совершенству, когда он сбалансированно увеличивает телесное расширение растущих существ: «Рост подразумевает увеличение во всех направлениях в надлежащей пропорции. Сделаться с годами из стройного толстым или страдающим ожирением – это не рост. Это не рост, если рост не происходит во всех направлениях и в естественных пропорциях, чтобы достичь кульминации в совершенстве роста»[64]. Однако стремление растений к совершенству легко пресекается из-за воздействия внешних факторов, препятствующих их развитию и росту. Пример, который Авиценна приводит в Книге исцеления, заключается в том, что «холод замораживает растения, поражая их в то время, когда они созрели для своего совершенства, так что [их] надлежащая подготовленность и то, что из этого следует, приходят в негодность»[65]. При условии, что растительная материя изначально несбалансирована, внешние возмущения оказывают на нее большее воздействие, чем на животных, которые лучше приспособлены к сопротивлению неблагоприятным условиям окружающей среды. Авиценна не знает, что растения, как правило, не сопротивляются, а приспосабливаются к окружающей среде и взаимодействуют с ней, изменяя свои физиологические и морфологические состояния. Для него растения беззащитны. Слишком слабые, чтобы преодолеть всё, что мешает их стремлению к совершенству, они упорствуют в состоянии нереализованной готовности, дыша обещанием формы, которая далека от реализации. Но в таком случае то же самое происходит с человеческой мыслью и существованием!