Во внутреннем дворе Музея прикладного искусства проходит выставка работ А. Веннемана «Виды Берлина в 1000 фотографий» [71]. Снимки, наклеенные на безупречно белые картонные листы, иллюстрируют самые разнообразные подробности берлинской публичной жизни. То, что эта жизнь кажется немного оцепенелой, будто пойманной на ходу, безусловно объясняется особенностью нашего ви́дения, которое с появлением кинематографа сильно изменилось. Последний приучил нас наблюдать мир не с одной, фиксированной точки, как раньше, а с разных, и менять перспективы по своему усмотрению. То, что может кинематограф – запечатлеть вещи в движении – искусству фотографии не дано. И потому оно проявляет себя там, где еще способна притязать на самостоятельность, в форме, которая мало-помалу становится историей. Всё больше дистанцируясь от современности, фотография обретает старомодные черты. С кинематографической лентой она сравнима в той же мере, в какой сравнимы железная дорога и авиасообщение. Паровоз и фотография, изобретенные в одно время, уже давно приняли окончательную форму и стали предтечей новых. Нынче стрелки переведены со стальной колеи в другие сферы, и со старым представлением о том, что камера обязательно должна быть неподвижна, распрощались. И хотя фотография еще всецело принадлежит настоящему, ее уже окутывают тени, какими отмечено любое состоявшееся достижение.
Почти на всех фотографиях изображены сцены, знакомые нам из повседневной жизни. Старые берлинские дома, дворцы и замки, улицы, улицы и снова улицы, играющие дети, рестораны, трудяги самых различных профессий, пешеходы, приехавшие на выходные туристы, парки и прелестные загородные уголки, вокзалы, промышленные предприятия и современные деловые здания – более исчерпывающий каталог, пожалуй, вряд ли найти. Все эти многочисленные сюжеты обращаются прежде всего к памяти. Они будят впечатления, когда-то безотчетно нами испытанные, фиксируют хорошо знакомое, сопровождавшее нас на протяжении всего времени. Это и световая реклама – наш ежевечерний компаньон, и уличный мальчишка, самозабвенно скребущий швы булыжной мостовой и где-нибудь когда-нибудь наверняка уже нам встречавшийся. Всякий раз в визуальном ряду памяти отзывается только то, что неотъемлемо сопутствует нашему существованию. И разве не отрадно видеть окружающий тебя мир запечатленным? Ведь именно он, а не какой-то другой, который еще только подлежит освоению, является законным предметом фотографии. В самом деле: фотографический снимок не в состоянии дать исчерпывающего определения вещи тому, кто видит ее впервые. Оригинал нельзя познать по картинке, бесчисленные фоторепродукции не сообщают истинного представления о произведении искусства, но только доказывают, что репродуцированное искусство лишено волнующего эффекта. Грошовая почтовая открытка, привезенная из путешествия, воздействует намного сильнее, чем великолепная фотография мест, в которых ты не бывал. И в этой связи, наверное, полезно будет проследить, в какой мере фотографические снимки, коими донельзя напичканы иллюстрированные журналы, снижают нашу способность восприятия видимого мира. Ведь фотография не сообщает объекту той значимости, которую тот приобретает для нас в результате непосредственного с ним соприкосновения, дающего нам основание назвать его «своим», она лишь отображает объект, вырванный из какого бы то ни было опытного контекста. На снимке передается не внешняя оболочка предмета, но произвольная и ни к чему не обязывающая абстракция. Фотография являет предмет и в то же время находится от него в зависимости, благодаря этому мы получаем о нем представление. Ее центральный фокус – забытое. Работы на выставке служат подлинным Путеводителем по уголкам памяти. Они удивительным образом наполняют нашу жизнь всё новыми и новыми встречами с привычным и в конце концов наделяют нас властью над вещами и формами, с которыми мы бессознательно жили бок о бок.
Некоторые фотографии Тиргартена особенно удачны. На них не видно неба, а то, что видно, – не выше основания кроны: так достигается атмосфера запустения, присущая затянутому прудами ландшафту. По отношению к другой, нетронутой природе устанавливается дистанция, что еще больше подчеркивает изолированность искусственно созданного парка. Отрезанный от реальности, он будто отошел уже в прошлое. Парк уподобляется фотографии, которая, наверное, потому и улавливает его суть с легкостью, что сама пребывает на пороге вчерашнего дня.