Противостояние между медициной патологических видов и медициной общественного пространства скрывалось от глаз современников слишком заметными достоинствами общего для них следствия: устранения всех медицинских институций, оказавшихся непрозрачными для новых требований взгляда. Фактически требовалось создать совершенно открытое поле медицинского опыта, чтобы естественная потребность в видах могла проявляться здесь в полной мере и без путаницы; требовалось также, чтобы оно было должным образом представлено в своей целостности и сконцентрировано в том, что касается содержания, чтобы можно было получать достоверное, исчерпывающее и постоянное знание о здоровье населения. Это медицинское поле, возвращенное к своей изначальной истине и обозреваемое взглядом в своей полноте, без помех и искажений, аналогично в своей имплицитной геометрии тому общественному пространству, о котором грезила Революция, по крайней мере в своих первоначальных формулировках: однородная в каждой из своих частей конфигурация, составляющая ансамбль эквивалентных точек, которые могли бы в своей целостности поддерживать постоянные отношения; пространство свободного перемещения, где отношение частей к целому всегда остается транспонируемым и обратимым.

Таким образом, существует совпадение между требованиями политической идеологии и медицинской технологии. В общем порыве врачи и государственные деятели, используя порой схожую лексику, но на разных по своему происхождению основаниях требуют устранения всего, что может помешать становлению этого нового пространства: больниц, искажающих специфические законы, управляющие течением болезней, и нарушающих не менее строгие законы, определяющие отношения между собственностью и богатством, бедностью и трудом; корпорации врачей, препятствующей формированию централизованного медицинского сознания и неограниченному получению опыта, который сам по себе способен стать универсальным; наконец, факультетов, которые признают истину лишь в теоретических структурах и превращают знание в социальную привилегию. Свобода должна разрушить все препятствия, стоящие на пути жизненной силы истины. Нужно создать такой мир, в котором взгляд, свободный от любых препятствий, подчиняется теперь лишь непосредственному закону истины; но взгляд не может быть верным истине и подчиняться истине, не утвердившись в своем господстве: взгляд, который видит, есть взгляд повелевающий, и хотя он умеет подчиняться, он повелевает своими повелителями: «Деспотизму нужна тьма, но осиянная славой свобода может существовать лишь будучи окружена светом, способным просвещать людей; лишь когда народы спят, может установиться и утвердиться среди них тирания… Сделайте другие народы данниками не вашей политической власти, не вашего правительства, а ваших талантов и вашего просвещения… Есть одна лишь диктатура над людьми, иго которой не противно тем, кто склоняется под ним: это диктатура гения» [83].

Идеологическая тема, на которую ориентировались все реформы медицинских структур с 1789 года до II года Термидора, – это тема суверенной свободы истины: величавое насилие света, которое само по себе есть его единственный закон, упраздняет темное царство привилегированных знаний и утверждает безраздельное правление взгляда.

1. Вопрос о больничных структурах

Комитет по бедноте Национальной ассамблеи находился одновременно под влиянием экономистов и врачей, считавших, что единственно возможное место лечения болезни – это естественная среда общественной жизни, семья. Там стоимость болезни для нации сводится к минимуму, а кроме того, исчезает риск того, что она станет осложняться в искусственной среде, развиваться сама по себе и примет, как это бывает в больницах, аберрантную форму «болезни болезни». В семье болезнь пребывает в «естественном» состоянии, то есть соответствует своей собственной природе и свободно открывается возрождающим силам природы. Взгляд, который устремляют на нее близкие, обладает живой силой доброжелательности и сдержанного ожидания. В свободно наблюдаемой болезни уже есть что-то, что ее компенсирует: «Несчастье <…> вызывает своим присутствием благотворное сострадание, пробуждает в человеческих сердцах настоятельную потребность принести облегчение и утешение, и забота, оказываемая несчастным в их собственном жилище, способствует использованию этого изобильного источника благ, расточаемых личным милосердием. Что, если поместить бедняка в больницу? Все эти ресурсы для него иссякнут…» [84] Конечно, есть больные, у которых нет семьи, или такие, что настолько бедны, что живут «в тесноте на чердаках». Для таких следует создать «общественные дома для больных», которые должны функционировать как заменители семьи и распространять сострадательный взгляд в форме взаимности; таким образом, несчастные найдут «в своих товарищах по несчастью существ, которые по природе своей сострадательны и, по крайней мере, не совсем чужие им» [85]. Таким образом, болезнь повсюду найдет свое естественное или почти естественное место: там обретет она свободу идти своим путем и упразднять себя в своей истине.

Однако идеи Комитета по бедноте оказались сродни теме социального и централизованного понимания болезни. Если семья связана с несчастным естественным долгом сострадания, то нация связана с ним общественной и коллективной обязанностью помогать. Больничные фонды, будучи неподвижными и плодящими в силу своей инертности нищету, должны исчезнуть, уступив место национальному и всегда доступному богатству, которое способно предоставить необходимую помощь каждому. Государству, таким образом, придется «отчуждать в своих интересах» имущество больниц, а затем объединять его в «общую массу». Будет создана центральная администрация, которой будет поручено управление этой массой; она станет своего рода постоянной медико-экономической совестью нации; она будет универсальным восприятием каждой болезни и непосредственным изучением всех нужд. Великое Око Нужды. Ему будет поручено «выделять необходимые и вполне достаточные суммы на нужды бедняков». Оно будет финансировать «коммунальный дом» и оказывать особую помощь бедным семьям, которые сами ухаживают за своими больными.

Проект провалился из-за двух проблем. Одна из них, отчуждение больничной собственности, имеет политическую и экономическую природу. Другая, имеющая медицинскую природу, касается сложных или заразных болезней.

Законодательное собрание отказывается от принципа национализации активов; оно предпочитает просто собирать доходы от них, чтобы направить их в фонд помощи. Кроме того, не следует возлагать ответственность за распоряжение ими лишь на центральную администрацию; она оказалась бы чересчур громоздкой, слишком удаленной, а следовательно, неспособной удовлетворять непосредственные нужды. Чтобы быть непосредственным и эффективным, знание болезни должно быть знанием географически специфицированным. И в этой области, как и во многих других, Законодательное собрание отказалось от централизма Учредительного собрания ради куда более свободной системы английского типа: именно местные органы власти будут отвечать за установление необходимых связей, знать о потребностях и самостоятельно распределять доходы; они образуют множественную сеть надзора. Тем самым был найден принцип коммунизации, к которому в конечном итоге прибегнет Директория.

Однако децентрализованная и смешанная с местными инстанциями помощь уже не может выполнять уголовные функции, поэтому необходимо отделить проблемы помощи от проблем репрессии. Тенон, стремясь урегулировать вопрос о Бисетре и Сальпетриере, хотел, чтобы Законодательное собрание учредило комитет «по больницам и арестным домам», в ведение которого входили бы больничные учреждения, тюрьмы, бродяжничество и эпидемии. Законодательное собрание возражало, утверждая, что это «некоторым образом унижает низшие слои населения, возлагая на одних и тех же людей заботу об обездоленных и о преступниках» [86]. Знание болезни и той помощи, которую следует оказывать беднякам, приобретает самостоятельный характер; теперь оно обращено на совершенно определенный тип нужды. Соответственно, врач теперь играет решающую роль в организации помощи. На общественном уровне, где эта помощь распределяется, он становится агентом, определяющим потребности, и судит о характере и размерах помощи, которую следует оказать. Децентрализация средств оказания помощи оправдывает медикализацию ее исполнения. Здесь мы узнаем идею, близкую Кабанису, идею врача-магистрата; именно ему город должен доверить «жизни людей», вместо того чтобы «оставить их на милость циркачей и кумушек»; именно он должен постановить, что «жизнь власть имущего и богатого не более ценна, чем жизнь слабого и обездоленного»; и именно он, наконец, сможет отказать в помощи «общественным злодеям» [87]. Помимо своей роли специалиста в области медицины, он играет экономическую роль в распределении помощи, моральную и квазисудебную роль в ее предоставлении; так он становится «смотрителем морали, как и общественного здоровья» [88].

В этой конфигурации, где медицинские учреждения множатся, чтобы лучше осуществлять постоянный надзор, должна занять свое место больница. Она необходима больным, у которых нет семьи; но она необходима также в случаях заражения, при трудных, сложных, «необычайных» болезнях, с которыми медицине в ее повседневной практике не справиться. И снова заметно влияние Тенона и Кабаниса. Больница, которая обыкновенно несет на себе стигмат нищеты, на местном уровне рассматривается как необходимая мера защиты. Защита здоровых людей от болезни; защита больных от действий людей невежественных: нужно «уберечь людей от их собственных ошибок» [89]; защита больных друг от друга. Что предлагает Тенон, так это дифференцированное больничное пространство. Дифференцированное в соответствии с двумя принципами: принципом «обученности», согласно которому каждая больница будет заниматься определенной категорией больных или семейством болезней, и принципом «распределения», который определяет в пределах одной и той же больницы порядок, которому надлежит следовать, «чтобы упорядочить виды больных, которых она готова принять» [90]. Таким образом, семья, естественное место болезни, оказывается дублирована другим пространством, которое должно воспроизводить как микрокосм специфическую конфигурацию патологического мира. Там, под наблюдением больничного врача, болезни будут группироваться по порядкам, родам и видам, составив упорядоченную область, восстанавливающую изначальное распределение сущностей. Итак, больница позволяет «классифицировать больных таким образом, чтобы всякий мог найти то, что соответствует его состоянию, не усугубляя своим соседством болезнь другого, не распространяя заразу ни в больнице, ни за ее пределами» [91]. Болезнь находит здесь как свое место, так и принудительное пристанище своей истины.

Таким образом, в проектах Комитета по оказанию помощи рядополагаются две инстанции: обычная, предполагающая при распределении помощи постоянный надзор за общественным пространством через систему сильно медикализированных региональных пунктов; что касается чрезвычайной инстанции, то она составляется прерывными, исключительно медицинскими пространствами и структурирована в соответствии с моделью научного знания. Так что болезнь оказывается помещена в двойную систему наблюдения: один взгляд смешивает и растворяет ее во всей совокупности общественных недугов, которые надлежит устранить, а другой изолирует ее, чтобы тем лучше установить ее истинную природу.

Законодательное собрание оставило Конвенту две нерешенные проблемы: проблему собственности больничного имущества и новую проблему больничного персонала. 18 августа 1792 года Собрание объявило о роспуске «всех религиозных корпораций и светских конгрегаций мужчин или женщин, духовных или светских» [92]. Однако бо́льшая часть больниц содержалась религиозными орденами или, как это было с Сальпетриером, светскими организациями, устроенными по квазимонастырской модели; вот почему в декрете добавлено: «Тем не менее в больницах и в домах призрения те же лица, что и прежде, будут служить беднякам и заботиться о больных в индивидуальном порядке под наблюдением муниципальных и административных органов, пока их окончательное устройство не будет представлено Комитетом по оказанию помощи Национальному собранию». В действительности вплоть до Термидора Конвент будет рассматривать проблему оказания помощи и больницы прежде всего с точки зрения ликвидации. Немедленной ликвидации государственной помощи требовали жирондисты, которые боялись политического тяготения беднейших классов к Коммунам, если этим последним будет предоставлено право распределять помощь; Ролану система подачек представлялась «самой что ни на есть опасной»: несомненно, благотворительность может и должна осуществляться «по частной подписке, но правительство не должно в это вмешиваться; оно будет введено в заблуждение и не сможет помочь или поможет плохо» [93]. Ликвидации больниц требовали Монтаньяры, видевшие в них институализацию нищенства; одна из задач Революции должна состоять в том, чтобы сделать их ненужными; говоря о больнице, предназначенной для «страждущего человечества», Лебон спрашивал: «Должна ли какая-то часть человечества страдать?.. Так что повесьте над дверьми этих приютов надписи, извещающие об их скором исчезновении. Ибо если Революция завершится, а среди нас всё еще останутся несчастные, наша революционная работа окажется напрасной» [94]. А Барер при обсуждении закона от 22 флореаля II года выдвинул знаменитую формулу: «Чем больше милостыни, тем больше больниц».

С победой Горы возобладала идея организации государством общественной помощи и полного упразднения, в более или менее отдаленные сроки, больничных учреждений. Конституция II года провозгласила в своей Декларации прав, что «общественная помощь есть священный долг»; закон от 22 флореаля предписывает составить «большую книгу национальной благотворительности» и организацию системы помощи в сельской местности. Он предусматривает создание домов здоровья лишь для «больных, у которых нет дома или которые не могут получить там помощь» [95]. Национализация больничного имущества, которая в принципе была принята 19 марта 1793 года, но осуществление которой следовало отложить до «полной, окончательной организации общественной помощи, состоящей в различных мероприятиях», незамедлительно вступила в действие с принятием закона от 23 мессидора II года. Больничное имущество будет распродано как национальная собственность, а помощь будет оказываться за счет казначейства. Кантональным агентствам будет поручено распределение необходимой помощи по месту проживания. Так начинает воплощаться, если не в реальности, то, по крайней мере, в законодательстве, великая мечта о полном избавлении от болезней и нищеты. Бедность – это экономический факт, и пока она существует, ее нужно устранять, оказывая помощь; болезнь – это индивидуальное несчастье, на которое должна реагировать семья, обеспечив пострадавшему необходимую помощь. Больница – это анахроничное решение, которое не отвечает реальным нуждам бедности и клеймит своим убожеством больного человека. Должно существовать идеальное состояние, при котором человеческое существо не будет знать ни изнурительного труда, ни больницы, провожающей его к смерти. «Человек не создан ни для ремесел, ни для больниц, ни для богаделен: всё это отвратительно» [96].

2. Право на медицинскую практику и образование

Декреты Марли, принятые в марте 1707 года, регулировали на протяжении всего XVIII века медицинскую практику и подготовку врачей. Речь тогда шла о борьбе с шарлатанами, знахарями и с «людьми без дипломов и способностей, которые занимаются медициной»; соответственно, нужно было реорганизовать факультеты, которые в течение многих лет пребывали в состоянии «крайнего одряхления». Было предписано, что отныне медицина будет преподаваться во всех университетах королевства, где есть или был факультет; что кафедры, вместо того чтобы неопределенно долгий срок оставаться вакантными, будут открываться для конкурса, как только освободятся, что студенты будут получать степень лишь после трех лет обучения, подтвержденного записями на лекции каждые четыре месяца, что каждый год они будут сдавать экзамен перед тем, как им присвоят степень бакалавра, лиценциата или доктора, что они обязательно должны посещать курсы по анатомии, химической и галеновой фармации, а также демонстрации лечебных растений [97]. При таких условиях статья 26 декрета устанавливала принцип: «никто не может заниматься медициной или давать какие-либо лекарства, пускай даже бесплатно, если он не получил степени бакалавра»; дальше текст добавлял – и это было основным следствием и целью, достигнутой медицинскими факультетами ценой их реорганизации: «Что все монахи, нищенствующие или не нищенствующие, подпадают и остаются подпадающими под запрет, установленный в предыдущей статье» [98]. К концу столетия критики единодушны по крайней мере по четырем пунктам: шарлатаны по-прежнему процветают; каноническое образование, предоставляемое факультетами, больше не отвечает ни практическим требованиям, ни новым открытиям (преподается только теория, ни математике, ни физике не находится места); медицинских школ слишком много, чтобы преподавание повсюду было удовлетворительным; в них царит взяточничество (кафедры приобретаются, как прочие должности, профессора берут плату за свои лекции, студенты покупают экзамены и заставляют нуждающихся врачей писать за себя диссертации), что делает обучение медицине весьма дорогим, тем более что для того, чтобы приобрести наконец практический опыт, новоиспеченный врач должен был сопровождать практикующего врача во время его посещений больных, которому опять-таки нужно было платить [99]. Таким образом, Революция столкнулась с двоякими требованиями: одни выступали за более строгое ограничение права заниматься лечением; другие выступали за более строгую организацию университетского курса. Однако и те и другие противились тому реформистскому движению, которое вело к упразднению гильдий и корпораций и к закрытию университетов.

Таким образом, существовала некая напряженность между требованиями реорганизации знания, требованиями отмены привилегий и, наконец, требованиями эффективного надзора за здоровьем нации. Как свободный взгляд, который медицина, а через ее посредство правительство должны обратить на граждан, может быть вооруженным и компетентным, не попав в ловушку эзотерического знания и жестких социальных привилегий?

Первая проблема: может ли медицина быть свободной профессией, не защищаемой никаким корпоративным законом, никаким запретом заниматься практикой, никакой привилегией в области компетенции? Может ли медицинское сознание нации быть столь же спонтанным, как ее гражданское или моральное сознание? Врачи отстаивают свои корпоративные права, подчеркивая, что их следует понимать не как привилегию, а как сотрудничество. С одной стороны, корпус врачей отличается от политического корпуса тем, что не стремится ограничивать свободу других и навязывать гражданам законы или обязанности, он утверждает императив лишь для себя самого, его «юрисдикция сосредоточена в нем же самом» [100]; но от прочих профессиональных организаций он отличается тем, что предназначен не для поддержания каких-то неясных прав и обычаев, а для того, чтобы сопоставлять и передавать знания: без официального органа просвещение угасло бы при своем рождении, а опыт одного был бы потерян для всех остальных. Объединяясь, врачи дают такую неявную клятву: «Мы хотим просвещаться, укрепляясь всеми нашими знаниями; слабость одних из нас исправляется силой других; собравшись под общим управлением, мы возбуждаем вечную состязательность» [101]. Корпус врачей больше критикует себя, нежели защищает, а потому он необходим, чтобы уберечь людей от собственных заблуждений и шарлатанов-мистификаторов [102]; «Если врачи и хирурги составляют необходимую часть общества, их важные функции требуют особенного внимания со стороны законодательной власти, предотвращающего злоупотребления» [103]. Свободное государство, желающее, чтобы граждане были свободны от ошибок и тех болезней, которые они влекут за собой, не может допустить свободных занятий медициной.

В действительности никто, пускай даже самый либеральный из жирондистов, не собирался совершенно освободить медицинскую практику и открыть ее в режиме неконтролируемой конкуренции. Сам Матье Жеро, требуя упразднения всех существующих медицинских корпораций, хотел учредить в каждом департаменте трибунал, который судил бы «любое частное лицо, затесавшееся в медицину, не представив свидетельства своей к тому способности» [104]. Однако проблема медицинской практики была связана с тремя другими: всеобщим упразднением корпораций, исчезновением медицинского сообщества, а прежде всего с закрытием университетов.

Вплоть до Термидора существовало бесчисленное количество проектов реорганизации медицинских школ. Их можно свести в два семейства: одни предполагают сохранение университетских структур, другие принимают во внимание декреты от 17 августа 1792 года. В группе «реформистов» постоянно встречается мысль о том, что нужно покончить с местным партикуляризмом, упразднив мелкие прозябающие факультеты, где малочисленные и недостаточно компетентные профессора раздают или продают экзамены и дипломы. Несколько крупных факультетов откроют по всей стране кафедры, на которые будут претендовать самые лучшие; они будут готовить врачей, качество подготовки которых никто не станет оспаривать; контроль со стороны государства и контроль со стороны общественного мнения, таким образом, будут способствовать формированию знания и медицинского сознания, которые наконец-то будут соответствовать потребностям нации. Тьери считает, что будет достаточно четырех факультетов, Галло – только двух, с несколькими специальными школами для менее научного образования [105]. Необходимо также, чтобы обучение было более длительным: 7 лет по Галло, 10 по Кантену; дело в том, что речь теперь идет о включении в учебный цикл математики, геометрии, физики и химии [106], которые органически связаны с медицинской наукой. Но прежде всего нужно предусмотреть практическое обучение. Тьери намеревался создать королевский институт, в значительной степени независимый от Факультета и дающий элите молодых врачей усовершенствованное и преимущественно практическое образование; в Жарден дю Руа предполагалось создать своего рода интернат, работающий в тесном сотрудничестве с больницей (для этого подошел бы располагающийся по соседству Сальпетриер), где профессора вели бы преподавание, посещая больных; Факультет должен ограничиться назначением ведущего врача для проведения публичных экзаменов в институте. Кантен предлагал, чтобы кандидатов на должность врача, после того как они усвоят самое основное, направляли то в больницы, то в сельскую местность к тем, кто там практикует, ведь и там и тут нужны рабочие руки, а больным, которых там лечат, нечасто требуются высококвалифицированные врачи; совершая этот своеобразный Тур де Франс от региона к региону, будущие врачи получали бы более разностороннее образование, узнавали бы о болезнях, характерных для того или иного климата, и знакомились с самыми действенными методами.

Практическая подготовка четко отделена от теоретического и университетского образования. В то время как медицина (мы увидим это позже) уже располагает концепциями, позволяющими ей определить единство клинического образования, реформаторы не могут предложить его институциональную версию: практическая подготовка – это не просто применение абстрактных знаний (в таком случае было бы достаточно поручить это практическое образование профессорам самих школ), но оно не может быть и ключом к этим знаниям (его можно получить лишь после того, как эти знания были приобретены другим путем); дело в том, что в действительности это практическое образование определяется нормами медицины как общественной группы, тогда как университетское образование неотделимо от той медицины, что состоит в более или менее близком родстве с теорией видов.

Довольно парадоксальным образом приобретение практических навыков, в котором доминирует тема общественной пользы, было почти полностью предоставлено частной инициативе, государство контролировало лишь теоретическое образование. Кабанис хотел, чтобы всякому больничному врачу позволялось «создать школу согласно замыслу, представляющемуся ему наилучшим»: он и только он определяет продолжительность обучения каждого ученика. Одним потребуется два года, другим, менее одаренным, нужно четыре года; поскольку речь идет о личной инициативе, эти уроки должны оплачиваться, а цену их будут определять сами профессора. Эта цена, конечно же, может оказаться весьма высокой, если профессор знаменит и обучение у него пользуется спросом, но в этом нет ничего плохого: «благородное соперничество, какими бы мотивами оно ни подпитывалось, может принести лишь пользу больным, студентам и науке» [107].

Структура этой реформаторской мысли довольно курьезна. Предполагается предоставить оказание помощи личной инициативе, а больничные учреждения оставить для более сложной и привилегированной медицины; конфигурация образования прямо противоположна: оно предоставляет обязательный и общедоступный курс в университете, а в больнице становится частным, конкурентным и платным. Дело в том, что нормы получения знаний и правила формирования восприятия еще не совпадают: то, как человек смотрит, и то, как его этому учат, не сочетается. Поле медицинской практики делится на свободную и бесконечно открытую область домашней практики и закрытое пространство, ограниченное теми типологическими истинами, которые в нем раскрываются; поле ученичества делится на закрытую область передаваемого знания и свободную область, где истина говорит сама за себя. А больница, в свою очередь, играет двойную роль: она предстает местом систематических истин взгляду врача и местом свободного опыта для знания, формулируемого учителем.

В августе 1791 года были закрыты университеты, в сентябре распущено Законодательное собрание. Двусмысленность этих сложных структур терпит поражение. Жирондисты требуют свободы, которая должна ограничиваться лишь своей собственной игрой; им содействуют все, кому было выгодно прежнее положение дел, те, кто полагает, что в отсутствие какой бы то ни было организации они смогут вернуть себе если не свои привилегии, то, по крайней мере, свое влияние. Католики, такие как Дюран Майан, старые ораторы, такие как Дону или Сийе, умеренные, такие как Фуркруа, являются сторонниками крайнего либерализма в преподавании наук и искусств. Проект Кондорсе, по их мнению, грозит воссозданием «устрашающей корпорации» [108]; возродится то, что только что было упразднено, – «готические университеты и аристократические академии» [109]; и тогда не придется долго ждать, чтобы возродилась сеть духовенства, «быть может, еще более грозная, чем та, которая только что была свергнута народным разумом» [110]. Вместо и взамен этого корпоративизма личная инициатива будет нести истину повсюду, где она будет действительно свободна: «Предоставьте гению всю широту власти и свободы, которых он требует, провозгласите его неотъемлемые права, осыпьте общественными почестями и наградами всех приносящих пользу толкователей природы, где бы они ни находились, не ограничивайте узким кругом те светочи, которые желают светить всем» [111]. Никакой организации, только обретенная свобода: «…граждане, просвещенные в литературе и искусствах, приглашаются заниматься преподаванием по всей Французской республике». Ни экзаменов, ни каких-либо свидетельств о компетентности, кроме возраста, опыта, уважения граждан; тот, кто желает преподавать математику, должен будет получить от своего муниципалитета лишь свидетельство о гражданственности и порядочности; если он в этом нуждается и если он того заслуживает, он может также обратиться к местным органам власти с просьбой предоставить ему материалы, необходимые для обучения и экспериментов. Эти свободно проводимые уроки будут оплачиваться учащимися по соглашению с учителем, однако муниципалитеты могут, сочтя это заслуженным, выдавать стипендии. В этом режиме экономического либерализма и конкуренции образование вернулось к греческой свободе: знание спонтанно передается через Слово, и торжествует то Слово, что несет в себе больше истины. И, словно бы для того, чтобы придать своей мечте оттенок ностальгии и недостижимости, чтобы придать ей еще большую печать «греческости» и тем лучше скрыть свои истинные цели, Фуркруа предлагает, чтобы после 25 лет преподавания учителя, обремененные годами и почетом, подобно Сократу, признанному наконец лучшими людьми Афин, получали содержание для долгой старости в Пританее.

Парадоксально, но именно монтаньяры и те, кто был ближе всего к Робеспьеру, отстаивали идеи, схожие с проектом Кондорсе. Лепелетье, план которого после его убийства был подхвачен Робеспьером, а затем Роммом (уже после падения жирондистов), предполагал образование централизованное и на каждом уровне контролируемое государством; даже Гора испытывала обеспокоенность по поводу этих «40 000 бастилий, в которых предлагается заточить нарождающееся поколение» [112]. Букье, член Комитета общественного просвещения, которого поддержали якобинцы, предложил смешанный план, не столь анархический, как у жирондистов, и не такой строгий, как у Лепелетье и Ромма. Он проводил значимое различие между «знаниями, необходимыми гражданину», без которых он не может стать свободным человеком – государство должно предоставить ему эту науку так же, как и саму свободу, – и «знаниями, необходимыми обществу»: государство «должно им способствовать, но не может ни организовать их, ни контролировать, как это было с первыми; они служат обществу, но не формируют индивида». Медицина входит в их число наряду с науками и искусствами. В 9 городах страны будут созданы Школы здоровья, в каждой из которых будет 7 учителей, а в парижской школе их будет 14. Кроме того, «служитель здоровья будет проводить в больницах уроки, предназначенные для женщин, детей, сумасшедших и венериков». Эти учителя будут как оплачиваться государством (3500 ливров в год), так и избираться жюри, образованным из «администраторов дистрикта совместно с гражданами» [113]. Таким образом, общественное сознание найдет в таком обучении как свое свободное выражение, так и пользу, к которой оно стремится.

С наступлением Термидора имущество больниц было национализировано, корпорации запрещены, общества и академии упразднены, факультета вместе с медицинскими факультетами и школами более не существует; однако у членов Конвента не было возможности ни реализовать политику помощи, которую они в принципе принимали, ни установить ограничения на свободную медицинскую практику, ни определить необходимые для этого знания, ни, наконец, определить формы обучения ей.

Эти затруднения вызывают удивление, если вспомнить, что каждый из этих вопросов решался на протяжении десятилетий, что уже давно было предложено так много решений, указывающих на теоретическое понимание проблем, и прежде всего, что Законодательное собрание в принципе уже постановило то, что при Термидоре и Консульстве заново было открыто как требующее решения.

В течение всего этого периода недоставало необходимой структуры, которая могла бы обеспечить единство формы опыта, уже определенной индивидуальным наблюдением, разбором случаев, повседневной практикой лечения болезней, и формы обучения, которое, как все понимали, должно было происходить скорее в больнице, нежели на факультете, в непосредственной близости к миру болезни. Было непонятно, как связно передать словами то, что, как известно, было дано лишь взгляду. Видимое не было ни Описуемым, ни Сказанным.

Хотя за последние полвека медицинские теории претерпели значительные изменения, хотя было проделано много новых наблюдений, тип объекта, к которому обращалась медицина, остался прежним; прежним осталось положение познающего и воспринимающего субъекта; концепции формировались согласно тем же правилам. Или, скорее, ансамбль медицинского знания подчинялся двум типам закономерности: первый – закономерность индивидуальных и конкретных восприятий, размещенных в соответствии с нозологической таблицей классов болезней; второй – непрерывная, всеобъемлющая и квантитативная регистрация медицины климатов и местностей.

Вся педагогическая и техническая реорганизация медицины провалилась из-за зияющего в ее центре пробела: отсутствия новой, последовательной, единой модели для формирования объектов, представлений и концепций медицины. Политическое и научное единство медицинской институции предполагало такую глубинную мутацию. Однако у реформаторов Революции такое единство достигалось лишь в форме теоретических построений, которые задним числом объединяли уже сложившиеся элементы знания.

Такие построения, конечно же, требовали единства знания и медицинской практики, обозначали его идеальное место, но при этом они были основным препятствием на пути к его достижению. Идея прозрачной, лишенной всяких разграничений области, открытой сверху донизу для взгляда, вооруженного при этом своими привилегиями и умениями, разрешала свои трудности, предоставляя действовать свободе: в ней болезнь должна была сама по себе формулировать неизменную истину, беспрепятственно представляя ее взгляду врача, а общество, которое медицина пронизывает, просвещает и контролирует, тем самым должно избавиться от болезней. Великий миф о свободном взгляде, который в своем неизменном стремлении открывать обретает способность разрушать; очищенный и очищающий взгляд, освободившись от тьмы, рассеивает тьму. Космологические ценности, которые предполагает Aufklärung, всё еще имеют здесь значение. Медицинский взгляд, силу которого начинают сознавать, еще не нашел для себя в клиническом знании новых условий для своего приложения; он остается частью диалектики Просвещения, перенесенной в глаз врача.

В силу эффекта, связанного с успехами современной медицины, в глазах большинства людей клиника в большей степени связана с темами просвещения и свободы, от которых она потом отошла, нежели с дискурсивной структурой, из которой она возникла в действительности. Хочется думать, что клиника родилась в том свободном саду, где по обоюдному согласию встречаются врач и больной, где наблюдение ведется, пока теории безмолвствуют, единственно ясностью взгляда, а опыт передается от учителя к ученику без всяких слов. Ради этой истории, связывающей плодотворность клиники с научным, политическим и экономическим либерализмом, забывают о том, что на протяжении многих лет он был той идеологической темой, которая препятствовала становлению клинической медицины.