По сравнению с типологической медициной, понятия конституции, эндемической болезни, эпидемии имели в XVIII веке совершенно особенную судьбу.

Нужно вернуться к Сиденхэму и к двусмысленности того, чему он учил: будучи зачинателем классифицирующего мышления, он в то же время определил, каким может быть историческое и географическое понимание болезни. «Конституция» Сиденхэма не имеет самостоятельной природы, но представляет собой что-то вроде переходного узла – комплекс природных явлений: качество почвы, климат, времена года, дожди, засуха, эпидемические очаги, неурожай; в тех случаях, когда всё это не может объяснить наблюдаемые явления, следует указывать не на признаки какого-то ясно очерченного вида в саду болезней, а на темное и скрытое в земле ядро. «Viriae sunt semper annorum constitutions quae neque calori neque frigori non sicco humidove ortum suum debent, sed ab occulta potius inexplicabili quadam alteration in ipsis terrae visceribus pendent» [45]. Что до симптомов, то своих собственных у конституций нет, они определяются смещением акцентов, непредсказуемыми группировками признаков, более сильными или более слабыми проявлениями: здесь лихорадки будут сильными и сухими, там катары и серозные выпоты – более частыми; долгим жарким летом чаще встречается и бывает упорнее висцеральная конгестия. Лондон, июль – сентябрь 1661 г.: «Aegri paroxysmus atrocior, lingua magis nigra siccaque, extra paroxysmum aporexia obscurio, virium et appetitus prostration major, major item ad paroxysmum proclinitas, Omnia summatim accidentia immanioria, ipseque morbus quam pro more Febrium intermittentium funestior» [46]. Конституция не соотносится с каким-то абсолютом, более или менее модифицированным проявлением которого она бы являлась: она воспринимается лишь в относительности различий – своего рода диакритическим взглядом.

Не всякая конституция является эпидемией, однако эпидемия – это конституция с более устойчивым ядром, с более постоянными и однородными проявлениями. Много и долго спорили, да и теперь еще продолжают, о том, понимали ли врачи XVIII века ее заразный характер и поставили ли они вопрос о ее переносчике. Праздный вопрос, остающийся чуждым или, во всяком случае, второстепенным по отношению к основополагающей структуре: эпидемия – это нечто большее, нежели частная форма болезни; в XVIII веке она представляет собой самостоятельный, последовательный и исчерпывающий способ видения болезни: «Эпидемическими называют все те болезни, которые поражают одновременно и с неизменными признаками большое количество людей» [47]. Таким образом, между отдельной болезнью и эпидемическим явлением нет различия по природе или в видовом отношении; чтобы стать эпидемией, спорадическому заболеванию достаточно повторяться одновременно у значительного количества людей. Чисто арифметическая проблема порога: спорадическая болезнь – это всего лишь подпороговая эпидемия. Мы имеем дело с восприятием не сущностным и порядковым, как это было в типологической медицине, а квантитативным и количественным.

Основанием такого восприятия выступает не конкретный тип, а совокупность обстоятельств. Предыстория эпидемий – это не чума или катар; это Марсель в 1721 году, это Бисетр в 1780 году, это Руан в 1769 году, где «летом среди детей случилась эпидемия, имевшая характер желтушной катаральной и гнилостной лихорадки, осложненной потницей, а осенью – горячечной желтушной лихорадки. В зимний сезон 1769/70 года ее конституция выродилась в гнилостную желтуху» [48]. Называются знакомые патологические формы, но они включены в сложную игру взаимопересечений, где они занимают такое же место, какое занимает симптом по отношению к болезни. Сущностная основа определяется временем, местом, «свежим, колючим, легким, пронизывающим воздухом, характерным для Нима зимой» [49], или совсем другим, липким, густым, гнилостным воздухом, которым славится Париж долгим и тягостным летом [50].

В регулярном появлении симптомов нельзя усмотреть тончайшую работу естественного порядка; оно говорит лишь о постоянстве причин, об упорном действии фактора, чье постоянное и беспрестанно повторяющееся давление определяет частную форму недугов. Иногда это причина, сохраняющаяся во времени и вызывающая, к примеру, колтун в Польше, а в Испании золотуху – тогда мы с большей готовностью будем говорить об эндемических болезнях; порой же мы имеем дело с причинами, «внезапно поражающими большое число людей в одном и том же месте, независимо от возраста, пола или темперамента. Они предполагают действие какой-то общей причины, но, поскольку эти болезни преобладают лишь в течение определенного времени, эту причину можно рассматривать как совершенно случайную» [51]: например, оспа, злокачественная лихорадка или дизентерия – это эпидемии в собственном смысле. Неудивительно, что при большом разнообразии в привычках и возрасте заболевших людей болезнь проявляется у всех с одинаковыми симптомами: дело в том, что сухость или влажность, жара или холод, будучи продолжительны, приводят к преобладанию одного из наших конститутивных принципов – щелочей, солей, флогистона; «тогда мы оказываемся подвержены превратностям, вызываемым этим принципом, и превратности эти должны быть теми же у разных людей» [52].

Изучение эпидемии состоит не в том, чтобы распознать общую форму болезни, поместив ее в абстрактное пространство нозологии, а в том, чтобы разглядеть за общими признаками частный процесс, изменяющийся в зависимости от обстоятельств от одной эпидемии к другой, который сплетает из болезненных форм сеть случаев, общую для всех больных, но уникальную для данного момента и в этом месте; Париж в 1785 году познал четырехдневную лихорадку и гнилостную горячку, но сущность эпидемии состояла в том, что «желчь, иссыхая в своих протоках, обращалась в меланхолию, кровь истощалась, сгущалась и, можно сказать, становилась вязкой, а органы в нижней части живота раздувались и становились причиной или местом закупорки» [53]: короче говоря, своего рода всеобщая сингулярность, многоликий, но узнаваемый индивид, черты которого проявляются в пространстве и времени лишь однажды. Отдельная болезнь всегда более или менее повторяется, эпидемия – никогда.

В этой перцептивной структуре проблема заражения не имеет большого значения. Передача инфекции от одного человека к другому ни в коем случае не является сущностью эпидемии; она может в виде «миазма» или «закваски», передаваемых через воду, пищу, прикосновение, ветер, застоявшийся воздух, служить одной из причин эпидемии, прямой или первичной (если это единственная действующая причина), либо вторичной (когда в городе или в больнице миазмы являются продуктом эпидемической болезни, вызванной другим фактором). Но заражение есть лишь один из путей массового распространения эпидемии. Можно с готовностью признать, что такие злокачественные болезни, как чума, имеют своей причиной передачу; труднее признать это в случае простых эпидемических болезней (коклюш, корь, скарлатина, желтушная диарея, перемежающаяся лихорадка) [54].

Заразная или нет, эпидемия имеет некие исторические особенности. Отсюда потребность в сложном методе ее наблюдения. Будучи коллективным явлением, она требует множественного взгляда; как уникальный процесс, ее нужно описывать с точки зрения того, что в ней есть частного, случайного, неожиданного. Следует описать событие до мельчайших подробностей, но при этом описать его нужно в соответствии с той согласованностью, что подразумевается множественным восприятием: знание неточное, недостаточно обоснованное, пока оно носит частичный характер, неспособное добраться до самого существенного и основного, оно обретает полноту лишь при перекрестной проверке точек зрения, в повторяющейся и уточненной информации, которая в конечном итоге очерчивает там, где пересекаются взгляды, индивидуальное и уникальное ядро этих коллективных явлений. В конце XVIII века эта форма опыта была институционализирована: в каждом округе интендант назначал одного врача и нескольких хирургов для наблюдения за эпидемиями, которые могли случиться в их кантоне; они состояли в переписке с главным врачом генералитета относительно того, что касается «как преобладающей болезни, так и лекарственной топографии их кантона»; если четыре или пять человек страдают одной и той же болезнью, синдик должен известить субинтенданта, который направляет врача, чтобы тот предписал лечение, которое будут ежедневно проводить хирурги; в более тяжелых случаях на место должен прибыть врач генералитета [55].

Однако этот опыт может стать по-настоящему значимым лишь в том случае, если будет дополняться постоянным принуждением. Не может быть никакой эпидемической медицины, кроме как в сочетании с полицией: следить за расположением свалок и кладбищ, добиваться более частого кремирования вместо захоронения, контролировать торговлю хлебом, вином, мясом [56], регламентировать работу скотобоен и красилен, закрывать нездоровое жилье; после детального изучения всей территории нужно для каждой провинции составить правила по охране здоровья, которые следует зачитывать «на службе или мессе каждое воскресенье и по праздникам» и которые касались бы того, как правильно питаться, одеваться, беречься от болезней, предотвращать или лечить болезни преобладающие: «Предписания эти должны стать как молитвы, которые могли бы повторить даже невежи и дети» [57]. Наконец, следует создать группу из инспекторов по охране здоровья, которых можно было бы разослать по разным провинциям, поручив каждому из них определенный «департамент»; там он будет надзирать за тем, что касается медицины, а также физики, химии, естественной истории, топографии, астрономии; он должен предписывать те меры, которые необходимо принять, и контролировать работу врача: «Было бы желательно, чтобы государство обеспечило этих врачей и избавило их от тех издержек, что влечет за собой стремление делать полезные открытия» [58].

Медицина эпидемий противостоит медицине классов, как коллективное восприятие глобального, но никогда не повторяющегося явления может противостоять индивидуальному восприятию того, чья сущность постоянно заявляет о себе и о своем постоянстве во множестве явлений. Анализ серии в одном случае, расшифровка единого типа в другом; интеграция моментов для эпидемий, определение места в иерархии для видов; приписывание каузальности – поиск глубинной согласованности; нестрогое восприятие единого исторического и географического пространства – определение однородной поверхности, на которой прочитываются аналогии. Но в конечном итоге, когда речь заходит о тех третичных фигурах, которые ответственны за распространение болезней, медицинский опыт и контроль врача над социальными структурами, патология эпидемий и патология видов сталкиваются с одинаковыми требованиями: определение политического статуса медицины и формирование в государственных масштабах медицинского знания, на которое возлагается постоянная задача информирования, контроля и принуждения, которые «имеют столько же отношения к полиции, сколько и к области медицины как таковой» [59].

Таково происхождение Королевского Медицинского общества и его непреодолимого конфликта с Факультетом. В 1776 году правительство решило создать в Версале комиссию для изучения эпидемических и эпизоотических явлений, которые участились в предыдущие годы; непосредственным поводом для этого послужил падеж скота на юго-востоке Франции, который заставил генерального контролера финансов Франции отдать приказ о забое всех подозрительных животных, что вызвало довольно серьезные экономические нарушения. Декрет от 29 апреля 1776 года в своей преамбуле заявляет, что эпидемии «губительны и разрушительны в своем начале потому лишь, что характер их, будучи мало изучен, делает врача неуверенным в выборе средств лечения, которые к ним следует применить, что эта неопределенность происходит оттого, что мало кто озабочен изучением или описанием симптомов различных эпидемий и тех целебных методов, что были бы наиболее успешны». Комиссия будет выполнять тройную роль: собирать сведения, чтобы быть в курсе различных эпидемических явлений; обрабатывать и сопоставлять факты, регистрировать применяемые лекарства, заниматься организацией экспериментов; контролировать и назначать лекарства, указывая лечащим врачам методы, представляющиеся наиболее подходящими. Она должна была включать восемь врачей: директора, ответственного за «работу, касающуюся эпидемий и эпизоотий» (де Лассон), генерального комиссара, осуществлявшего связь с провинциальными врачами (Вик д’Азир), и шесть докторов Факультета, посвятивших себя работе над теми же предметами. Контролер финансов может направить их в провинцию для сбора информации и затребовать у них отчеты. Наконец, Вик д’Азир должен был читать курс по анатомии человека и сравнительной анатомии для других членов комиссии, докторов Факультета и «тех студентов, которые покажут себя достойными этого» [60]. Тем самым был установлен двойной контроль: со стороны политических инстанций над медицинской практикой, а со стороны привилегированной группы врачей – над всеми практикующими врачами.

Сразу же вспыхнул конфликт с Факультетом. В глазах современников это было столкновение двух институций: одной – современной и получающей политическую поддержку, другой – архаичной и замкнувшейся в себе. Приверженец Факультета описывает их противостояние следующим образом: «Одна из сторон древняя, уважаемая всеми, и прежде всего теми членами общества, большинство из которых получили здесь образование; другая – современное учреждение, члены которого предпочли держаться ассоциации министров Короны, а не своих учреждений, покинув Ассамблею Факультета, к которому их должны бы привязывать общественное благо и данная ими присяга, решив делать карьеру путем интриг» [61]. В течение трех месяцев Факультет «бастовал»: он отказывался выполнять свои функции, а его члены – давать консультации. Однако исход был предрешен, поскольку Совет поддержал новый комитет. Уже с 1788 года были зарегистрированы патентные грамоты, свидетельствующие о его преобразовании в Королевское Медицинское общество, а Факультету было запрещено «использовать в этом деле какие-либо средства защиты». Общество получает 40 000 ливров ренты от использования минеральных вод, тогда как Факультету достается каких-то 2000 [62]. Но прежде всего, его роль постоянно расширяется: будучи органом по надзору за эпидемиями, оно постепенно становится средоточием знания, органом регистрации и оценки всей медицинской работы. В начале Революции Финансовый комитет Национальной ассамблеи обосновывает его статус следующим образом: «Цель этого общества состоит в том, чтобы установить связь между французской медициной и медициной иностранной посредством полезной переписки; собирать разрозненные наблюдения, сохранять их и сопоставлять, а прежде всего, исследовать причины наиболее распространенных болезней, подсчитать их рецидивы, найти самые действенные средства от них» [63]. Общество больше не является лишь группой врачей, посвятивших себя изучению распространенных патологических явлений; оно стало официальным органом коллективного сознания патологических явлений, сознания, действующего как на уровне опыта, так и на уровне знания, в космополитическом масштабе и в пространстве нации.

Это событие весьма значимо для основополагающих структур. Возник новый тип опыта, который, сформировавшись в своих основных чертах где-то в 1775–1780 годы, распространяется во времени столь далеко, чтобы принести во время Революции и даже при Консульстве многие проекты реформ. Конечно, лишь немногие из этих планов осуществятся в реальности. И тем не менее та форма медицинского восприятия, которую они предполагают, является одной из составляющих клинического опыта.

Новый стиль обобщения. Трактаты XVIII века, Установления, Афоризмы, Нозологии заключали медицинское знание в закрытое пространство: составленная таблица вполне могла быть неполной в деталях и содержать те или иные пробелы, но в целом она была исчерпывающей и закрытой. Теперь она заменяется открытыми и бесконечно продолжаемыми таблицами: пример тому уже подал Отезьерк, по просьбе Шаузеля предложивший военным врачам и хирургам план коллективной работы, включающий четыре параллельных и неограниченных направления: топографические исследования (местоположение, рельеф местности, вода, воздух, общество, темперамент жителей), метеорологические наблюдения (давление, температура, направление ветра), изучение эпидемий и наиболее распространенных болезней, описание необычных случаев [64]. Тон энциклопедии уступает место тону постоянной и непрестанно пересматриваемой информации, где речь идет скорее об обобщении происходящего и его определении, нежели о приведении знаний в систематическую форму: «Сколь же верно, что существует цепочка, связывающая во Вселенной, на земле и в человеке всё сущее, все тела, все недуги; цепочка столь тонкая, что ускользает от поверхностного взгляда дотошного экспериментатора и холодного автора диссертаций, открывается лишь гению истинного наблюдателя» [65]. В начале Революции Кантен предложил, чтобы эта работа по сбору информации проводилась в каждом департаменте комиссией, избранной из числа врачей [66]; Матье Жеро призывал создать в каждом городском округе «государственный санитарный дом», а в Париже «санитарный суд», заседающий при Национальном собрании, централизующий информацию, передающий ее из одного места в другое, разбирающий вопросы, оставшиеся непроясненными, и указывающий, какие исследования нужно произвести [67].

Единство медицинского взгляда определяет теперь не круг знания, в котором он достигает своего завершения, но та открытая, бесконечная, подвижная, постоянно перемещающаяся и обогащаемая со временем суммация, движение в которой он начинает и никогда уже не сможет прекратить: это уже своего рода клиническая регистрация бесконечного и изменчивого ряда событий. Но основанием ему служит не восприятие больного в его единичности, а коллективное осознание всей информации, которая в нем сходится, развиваясь в сложную и постоянно разрастающуюся крону, которая в конечном итоге расширяется до масштабов истории, географии, государства.

С точки зрения классификаторов, самым главным для медицинского знания было установить место: соотнести симптом с болезнью, болезнь включить в определенную целостность, а эту последнюю поместить в общий план мира патологии. При изучении конституций и эпидемий речь идет о выстраивании сети из рядов, которые, перекрещиваясь, позволяют восстановить ту цепочку, о которой говорил Менюре. Разу ежедневно производил метеорологические и климатические наблюдения, которые он сопоставлял, с одной стороны, с нозологическим анализом наблюдаемых больных, а с другой – с развитием, кризисами, исходом болезней [68]. Тогда обнаружилась система совпадений, указывающая на причинно-следственную связь, а также предполагающая родство или новые связи между болезнями. «Если что и может усовершенствовать наше искусство, – писал Соваж Разу, – так это подобного рода работа, исполняемая на протяжении пятидесяти лет тридцатью врачами, столь же прилежными и столь же трудолюбивыми… Я сделаю всё возможное, чтобы кто-нибудь из наших докторов производил такие же наблюдения в нашем Отель-Дьё» [69]. Таким образом, акт медицинского познания в его конкретной форме определяется не встречей врача и больного или столкновением знания с восприятием; это систематическое пересечение нескольких серий информации, однородных, но чуждых друг другу, – нескольких серий, охватывающих бесконечное множество отдельных событий, взаимоналожение которых позволяет всплыть индивидуальному факту с его собственной подчиненностью.

В этом движении медицинское сознание раздваивается: оно существует на непосредственном уровне, в порядке непосредственных наблюдений, но при этом оно поднимается на более высокий уровень, где оно устанавливает закономерности, сопоставляет их и, оглядываясь на спонтанное познание, с полной уверенностью излагает свое суждение и свое знание. Оно становится централизованным. На институциональном уровне это показывает Королевское Медицинское общество. В начале Революции выдвигалось множество проектов, схематизирующих этот по необходимости двойственный образец медицинского знания с непрестанными переходами от одного уровня к другому, поддерживающими дистанцию, преодолевая ее. Матье Жеро предлагал создать Санитарный Трибунал, где обвинитель мог бы осудить «всякого, кто, не выказав способности к тому, подступается к другим людям или к не принадлежащим ему животным с чем-либо, имеющим прямое или косвенное отношение к искусству врачевания» [70]; решения этого Трибунала относительно злоупотреблений, некомпетентности, профессиональных ошибок должны составлять судебную практику медицины. Это своего рода полиция непосредственных знаний: проверка их достоверности. Наряду с судебной системой должен существовать исполнительный орган, который будет «самой высшей полицией над всеми сферами здравоохранения». Он будет предписывать, какие книги нужно прочитать и какие книги следует написать; основываясь на полученной информации, он будет указывать, какое лечение следует назначать при наиболее распространенных болезнях; он станет публиковать проведенные под его контролем исследования или иностранные труды, необходимые в просветительской деятельности. Двигаясь самостоятельно, медицинский взгляд циркулирует в пространстве, где он удваивается и сам себя контролирует; будучи независимым, он сообщает повседневному опыту знания, которые когда-то давно позаимствовал из него, сделавшись как точкой их концентрации, так и центром их распространения.

В нем медицинское пространство может совмещаться с пространством социальным или, скорее, проницать его и полностью в него погружаться. Рождается представление о повсеместном присутствии врачей, чьи пересекающиеся взгляды образуют сеть и осуществляют в каждой точке пространства и в каждый момент времени непрестанный, подвижный, дифференцированный надзор. Поднимается проблема размещения врачей в деревнях [71]; требуется статистический контроль за состоянием здоровья посредством составления реестра рождений и смертей (который должен содержать сведения о болезнях, образе жизни и причине смерти, придавая таким образом гражданское состояние патологии); нужно, чтобы основания реформы детально изложил ревизионный совет; наконец, чтобы была составлена медицинская топография каждого департамента «с подробным описанием местности жилищ, людей, преобладающих наклонностей, одежды, состава воздуха, плодов земли, времени созревания и сбора урожая, и также физического и нравственного воспитания местных жителей» [72]. Поскольку одного присутствия врачей недостаточно, нужно, чтобы сознание каждого человека было медицински бдительным; нужно каждого гражданина проинформировать о том, что необходимо и возможно знать о медицине. А всякий практикующий врач должен дополнить свою деятельность в качестве наблюдателя ролью просветителя, ибо лучший способ предотвратить распространение болезней – это еще большее распространение медицинских знаний [73]. То место, где формируется знание, – это уже не тот патологический сад, где Бог насадил виды, это генерализованное медицинское сознание, рассеянное в пространстве и времени, открытое и подвижное, связанное с каждым индивидуальным существованием, но также с коллективной жизнью нации, вечно бдящее в той неопределенной области, где болезнь в разных обличьях являет свою устойчивую форму.

В годы, предшествовавшие Революции и непосредственно последовавшие за ней, возникли два великих мифа, темы и полярности которых противоположны: миф о национализированной медицинской профессии, организованной по образцу духовенства и наделенной во всём, что касается здоровья и тела, властью, подобной той, которой обладает духовенство в том, что касается душ, и миф о полном исчезновении болезни в обществе, где нет бед и страстей, вернувшемся к своему первоначальному здоровому состоянию. Кажущееся противоречие этих двух тем не должно вводить нас в заблуждение: и одна и другая из этих сновидных фигур подобны свету и тени в одном и том же рисунке медицинского опыта. Две грезы изоморфны: одна в позитивном ключе рассказывает о строгой, воинственной и догматической медикализации общества посредством квазирелигиозного обращения и насаждения терапевтического духовенства; другая толкует о той же медикализации, но в триумфальном и негативном ключе, о том, что болезнь улетучивается в той исправленной, организованной и находящейся под непрестанным надзором среде, где в конечном итоге исчезнет и сама медицина со своими предметом и смыслом существования.

Один из прожектеров начала Революции, Сабаро де л’Авернье, видел в священниках и врачах естественных наследников двух наиболее очевидных миссий Церкви – утешения душ и облегчения страданий. Поэтому церковное имущество следует конфисковать у высшего духовенства, которое использовало его не по назначению, и вернуть народу, который один знает свои духовные и материальные потребности. Полученные средства будут разделены между приходскими священниками и врачами, причем те и другие получат равную долю. Разве врачи не являются священниками тела? «Душу нельзя рассматривать отдельно от одушевленного тела, и если служители Святого престола получают от государства достойное содержание, то те, кто печется о вашем здоровье, также должны получать жалованье, достаточное для того, чтобы они могли прокормиться и оказывать вам помощь. Это ангелы-хранители целостности ваших способностей и ваших чувств» [74]. Врачу больше не придется требовать платы с тех, кого он лечит; помощь больным будет бесплатной и обязательной – услуга, которую нация считает одной из своих священных обязанностей, врач – всего лишь инструмент [75]. По окончании учебы новоиспеченный врач будет занимать не ту должность, которую сам изберет, а ту, которая будет ему указана в зависимости от потребностей или вакансий, в основном в сельской местности, а набравшись опыта, он сможет претендовать на более ответственное и высокооплачиваемое место. Он должен будет отчитываться перед начальством о своей деятельности и отвечать за свои ошибки. Став публичной, незаинтересованной и контролируемой деятельностью, медицина может совершенствоваться бесконечно; в том, что касается облегчения физических страданий, она присоединится к духовному призванию Церкви, светской копией которой она станет. И армии священников, пекущихся о спасении душ, будет соответствовать армия врачей, заботящихся о здоровье тел.

Другой миф проистекает из исторической рефлексии, доведенной до завершения. Связанные с условиями существования и образом жизни людей, болезни меняются в зависимости от времени года, а также от местоположения. В Средние века, во времена войн и голода, больные страдали от страха и истощения (апоплексии, истощающие лихорадки); однако в XVI и XVII столетиях, когда ослабело чувство родины и тех обязанностей, которые оно налагало, вернулся эгоизм – люди стали предаваться похоти и обжорству (венерические болезни, закупорка внутренних органов и застой крови); в XVIII веке тяга к удовольствиям перешла в область воображения: человек ходит в театр, читает романы, занимает себя пустыми разговорами, он бодрствует ночью, а спит днем, отсюда истерики, ипохондрии, нервные болезни [76]. Нация, которая жила бы без войны, без бурных страстей, без праздности, не знала бы, следовательно, ни одного из этих зол, и прежде всего нация, которая не знала бы ни тирании, которую богатство устанавливает над бедностью, ни злоупотреблений, которым оно само предается. Богатые? – «В достатке и среди радостей жизни их вспыльчивая гордость, их горькая хандра, их злоупотребления и те крайности, к которым ведет пренебрежение всеми принципами, делают их жертвами всевозможных недугов; в скором времени <…> лица их покрываются морщинами, волосы седеют, болезни подкашивают их раньше времени» [77]. Что же до бедных, пребывающих во власти деспотизма богатых и их королей, им знакомы лишь налоги, доводящие их до нищеты, голод, которым пользуются спекулянты, нездоровые жилища, вынуждающие их «вовсе не заводить семьи либо горестно плодить слабых и жалких существ» [78].

Таким образом, первая задача врача – политическая: борьба с болезнью должна начинаться с войны против плохих правительств. Человека не удастся вылечить полностью и окончательно, если его сперва не освободят: «Кто же должен обличать тиранов перед человечеством, если не врачи, сделавшие человека единственным предметом своего изучения, которые каждый день в домах богачей и бедняков, среди простых граждан и среди власть имущих, под соломенной кровлей и среди лепнины наблюдают человеческие страдания, не имеющие иного источника, кроме тирании и рабства?» [79] Если медицина сможет стать политически эффективной, она уже не будет необходимой с медицинской точки зрения. И в обществе, которое наконец станет свободным, где будет устранено неравенство и воцарится согласие, врачу останется лишь временная роль: давать законодателю и гражданам советы относительно приведения в равновесие души и тела. Больше не будет нужды ни в академиях, ни в больницах: «Простые диетические законы, приучающие граждан к бережливости, знакомящие молодых людей прежде всего с теми удовольствиями, которые дает самая жизнь, пускай даже суровая, заставляя их ценить самую строгую дисциплину на флоте и в армии, предотвратят болезни, позволят избежать расходов, откроют новые возможности… для самых великих и трудных предприятий». И мало-помалу в этом юном городе, всецело увлеченном счастьем обладания своим здоровьем, лицо врача исчезнет, оставив в памяти людей воспоминания о тех временах королей и богатств, когда они были рабами, нищими и больными.

Об этом много мечтали: мечтали о праздничном городе, о человечестве, живущем на открытом воздухе, где юность нага, а старость не знает зимы; знакомый символ античных стадий, к которому примешалась более поздняя тема природы и где собрались самые ранние формы истины; правда, все эти ценности вскоре померкли [80]. И тем не менее они сыграли важную роль: связав медицину с судьбами государств, они показали ее положительное значение. Вместо того чтобы оставаться тем, чем она была, «сухим и скорбным исследованием миллиона недугов», сомнительным опровержением негативного, она получает прекрасную задачу привнести в жизнь людей позитивные черты здоровья, добродетели и счастья; она должна перемежать работу праздниками, превозносить тихие радости, следить за тем, что читают, и за благопристойностью представлений; кроме того, она должна следить за тем, чтобы браки заключались не только ради интереса или из-за преходящего увлечения, но основывались единственно на прочном условии счастья, состоящем в пользе для государства [81].

Медицина больше не должна быть лишь совокупностью техник исцеления и нужных для этого знаний; она также будет включать в себя познание человека здорового, то есть одновременно опыт человека не больного и определение человека идеального. В упорядочении человеческого существования она занимает нормативную позицию, позволяющую ей не просто раздавать мудрые жизненные советы, но диктовать физические и моральные отношения индивида с обществом, в котором он живет. Она пребывает в пограничной, но для современного человека имеющей первостепенную важность области, где некое органическое, гладкое, бесстрастное и мускулистое счастье с полным на то основанием связывается с порядком нации, силой ее армий, плодовитостью ее людей и ее упорным трудом. Лантена, этот мечтатель, дал медицине краткое, но не утратившее своего значения определение: «Наконец-то медицина станет тем, чем она должна быть: знанием о человеке естественном и общественном» [82].

Важно определить, как и каким образом различные формы медицинского знания соотносятся с позитивными понятиями «здоровья» и «нормальности». В самом общем смысле можно сказать, что до конца XVIII века медицина куда больше ссылалась на здоровье, чем на нормальность; она не отталкивалась от рассмотрения «правильного» функционирования организма, чтобы узнать, в чем состоит отклонение, что вызвало нарушения, как его можно вернуть к прежнему состоянию; скорее, она ссылалась на такие качества, как бодрость, гибкость, подвижность, которые терялись при болезни и которые следовало восстановить. В силу этого медицинская практика могла уделять большое внимание режиму, диететике, короче говоря, всем правилам жизни и питания, которые субъект сам себе устанавливает. Такая привилегированная связь медицины со здоровьем предполагала возможность быть самому себе врачом. С другой стороны, медицина XIX века в большей степени ориентировалась на нормальность, нежели на здоровье; она формулировала свои концепции и предписывала свои вмешательства исходя из некого типа функционирования или органической структуры; а физиологическое знание, которое когда-то было для врача чем-то маргинальным и чисто теоретическим, становится (как свидетельствует Клод Бернар) основанием всякого медицинского мышления. Более того: престиж наук о жизни в XIX веке, та роль, которую они играли в качестве модели, особенно для наук о человеке, изначально была связана не просто с понятным и легко усваиваемым характером биологических концепций, но скорее с тем, что эти концепции располагались в пространстве, глубинная структура которого отвечала противопоставлению здорового и нездорового. Говоря о жизни групп и обществ, о жизни расы или даже о «психологической жизни», подразумевают не только внутреннее устройство организованного существа, но и медицинскую биполярность нормального и патологического. Сознание живет, поскольку оно может подвергнуться отчуждению, искажению, сбиться с курса, оказаться обездвижено; общества живут, поскольку одни из них, больные, приходят в упадок, а другие, здоровые, развиваются; раса – это живое существо, которое вырождается у нас на глазах; то же касается и цивилизаций, смерть которых мы столько раз могли констатировать. Если науки о человеке возникли как продолжение наук о жизни, то произошло это потому, что они имели биологическое обоснование, но при этом они были также медикализированы: не вызывает сомнения, что посредством переноса, импорта, а зачастую и метафор науки о человеке использовали концепции, сформированные биологами, но сам объект, который они себе задавали (человек, его поведение, его индивидуальная и социальная реализация), был представлен в пространстве, размеченном в соответствии с принципом нормального и патологического. Отсюда особый характер наук о человеке, которые невозможно отделить от той негативности, из которой они появились, но которые при этом связаны с позитивностью, которую они имплицитно предполагают в качестве нормы.