[5.1] Мореплаватель есть одиночка, полагающийся на всепоглощающую неконсистентность моря, дабы растворить вампирическую консистентность мира. Это точно работает, но недолго. Если только мы не радикализируем себя радикально и не расправим крылья.

[5.2] Метод, по определению Новалиса, есть не что иное, как упорядочение гения[41]; я говорю, что институция – это упорядочение благодати.

[5.3] Что отличает строгую радикализацию от ее мирской версии, так это ее отношение к институции. Обе берут на себя обязательство придерживаться пустоты; но нигилизм мирской радикализации, делающий пустоту истиной, методом которой является вымирание, видит в институции удвоение лжи жизни через ее закостенение, тогда как ангелизм строгой радикализации, чья истина не существует нигде, помимо той пустоты, которой он придерживается и из которой исходит, всецело институционален.

[5.4] Эпистемологическая истина нигилизма завершает Просвещение[42]. Гностическая истина ангелизма учреждает не столько (генологический) свет, сколько (антионтологическую) схватку с темнотой мира. В роли Ангела, alter ego или напарника человека в этой схватке выступает институция.

[5.5] Терроризм, разложение нигилизма, его стратегия по этиолированию светскости, есть эффект ниспадения радикальности и ее незавершенного мирозатворения, ее неусвоенность и непереваренность миром. Так, терроризм – это блевотина мира, мир, выблевывающий себя, а нигилизм – это светская анорексия, разложившаяся до булимии.

[5.6] Институция, реальность реального, соотносит реальное и реальность с помощью субъекта, реального реальности, которому вместо рук она дает крылья. Это позволяет человеку ухватиться за реальность, не уступая ей; достаточно, чтобы жить не мирозатворяясь.

[5.7] Институция антипротетична, протетическое измерение как раз и дает человечеству руки с тем, чтобы ему было чем заполнить пустоту, заделать его сущностный онтологический порок, врожденную нехватку бытия, превращающую его в вид, плохо приспособленный к выживанию. Об этом измерении протеза или машины говорит Лоран де Саттер, считая, что «с незапамятных времен человек мог представить себе себя как такового только с помощью аксессуаров, восполнений, протезов, которые говорят о человеке всё, то есть говорят об отсутствии у него бытия»[43]. Посредством измерения протеза человек творит мир.

[5.8] Руки – это средство, с помощью которого человечество обменивает пустоту (его бытийный порок) на сотворение (мир): реальное – на реализацию, меланхолию – на светскость.

[5.9] Протезы, или «бесчисленные аксессуары от языка до огня, от книг до компьютеров, от тракторов до косметики, делающие нас такими, какие мы есть»[44], вовсе не соотносят реальное с реальностью, но снижают его до нее: затыкающие дыру реального шлаком реальности, они служат человечеству средством самозавершения через очищение от себя самого.

[5.10] Скука есть не что иное, как облик, в который облачается меланхолия, когда человек, очищаясь от себя самого, выталкивает меланхолию вовне от себя, во внешность мира. Размещая свою сущностную пустоту вдали, и если не объективируя, то, по крайней мере, десубъективируя ее, человек полагает, будто сумеет свести с ней счеты ажитацией, проектами и прочими светскими трудами и деяниями.

[5.11] Если люди столь охотно соглашаются на работу, то в конечном счете делают это из-за страха перед скукой – океаническим чувством, которое испытывают те, кто не хочет ничего знать о меланхолии.

[5.12] У человека есть руки потому, что у него нет крыльев, и для того, чтобы их не было и дальше; человеческая онтология протетична потому, что она не институциональна, и для того, чтобы не быть таковой и дальше. Институция позволяет людям держаться за ряд реальностей как за восходящие потоки воздуха, что обуздывает птица для своего пребывания в полете. Благодать в этом случае будет послушанием законам воздуха. В этом и заключается свобода как таковая в противоположность свободе светской.

[5.13] Институциональная свобода (человеческая, а не мирская) состоит не в возможности выбирать что-либо, а в организации себя на такой лад, чтобы выбирать не приходилось. Посему – Руссо, для которого «поступать лишь под воздействием своего желания есть рабство, а подчиняться закону, который ты сам для себя установил, есть свобода»[45]. Но кроме и даже до него, поскольку она предлагает миру еще меньшую широту (такова игра в механическом смысле слова, лежащая в основе Великой Игры светских людей, чья свобода заключается в бегстве, с тем чтобы еще вернее оставаться в плену), – теорема Жамбе, согласно которой «свобода есть не более чем акт бытия субъекта, когда он лицом к лицу сталкивается с отсутствием мира, в котором спали бы оковы рабства»[46].

[5.14] Свобода есть отправная точка, а не горизонт. Достичь ее можно, лишь начав с нее. (Отсюда не следует, будто свободы не нуждаются в защите, но это уже другое предприятие.)

[5.15] «Вольная Сена… Море навязывает ей свою исключительную власть», – говорил Жан Эпштейн, завершив съемки Мор Врана (1930). «Почему эта тирания кажется свободной в сравнении с нашими континентальными ограничениями? Почему, попав под действие куда более сурового и слепого закона, мне представляется, что я могу беспрепятственно резвиться и плескаться?»[47]

[5.16] «И что же, для тебя свобода и заточение могут идти рука об руку?» – спрашивают у Луи Козана, на что бывший смотритель маяка отвечает: «А, ну да… Конечно, с необходимостью да. Свобода ведь не в том, чтобы творить что хочется. Свобода – это что-то совсем другое»[48]. Маяк – неподвижный корабль, но он есть корабль по полному праву. Именно в той мере, в какой корабль налагает строжайшие ограничения, он выступает символом свободы по преимуществу.

[5.17] Символ – это не образ, то есть репрезентация как таковая, однородная с овнешненностью мира, но субъективное расположение, некая истина, с которой каждый может соединиться посредством решения. Смешение символа с образом, поддерживаемое миром, возникает оттого, что символ создает экран для образов, составляющих связи и соединения, из сети которых ткется светскость.

[5.18] Соотнося реальное и реальность через установление экрана между ними, институция заклинает темную с(п)екулярность их взаимообмена. (Символический) экран отклоняет (воображаемый) обмен не потому, что оказывает ему сопротивление, а потому, что предваряет собой его приход: институциональное предшествует протетическому. Институция в строгом смысле антипротетична, потому что анте-протетична. Будучи антипротезом субъекта, она гуманизирует. Институировать – значит отвести место человечности.

[5.19] Если пустота мира, порождаемая морем, не будет институироваться, то мир вернется – если не собственной персоной, то своим затхлым и промозглым запахом, который сразу же придет на вакантное местечко. Институировать пустоту означает отвести ей место, выковать ее канон, одним залпом создать норму и взрыв: регуляризацию тишины и одиночества, достигаемую их прерыванием. На месте пустоты – формула; место, предшествующее формуле.