[3.1] Нарушить молчание, чтобы его спасти.

[3.2] Выговаривать молчание, ведь молчание не говорит, не творит мира.

[3.3] На первый взгляд может показаться, что о том же самом пишет Морис Бланшо: «Хранить молчание – вот чего мы все неосознанно желаем, когда пишем»[33]. Это, однако, не так.

Имеется идеалистическое молчание, к которому мы все устремляемся, и оно отступает по мере приближения к нему, мимоходом уступая место речи: вот ситуация, диалектику которой рисует Бланшо.

А есть молчание материалистическое, элементарное, которое мы населяем, используя речь, нарушающую его самодостаточность; это ситуация, антидиалектику которой закладываю я.

[3.4] Диалектика молчания существует прежде всего с тем, чтоб обеспечить алиби мировой торговле речами, – столь же изощренный, сколь и пугающе действенный механизм оправдания, благодаря которому те, кого мы могли бы назвать специальными агентами мирскости, могут с чистой совестью заниматься делами креативными, реализовывать и реализовывать себя, а те, кого можно было бы назвать рядовыми агентами, с еще более рафинированной совестью (наилучшей в мире, разумеется!) могут заниматься прокреацией, порождением и изготовлением плоти для речей.

[3.5] Креативное и прокреационное опираются друг на друга для того, чтобы в совместных махинациях – через изготовление и потребление иллюзий, побуждающих в нас желание жить, – чинить унижение или увековечивать бесчестье мира[34]. Среди всех иллюзий первым по рангу оказывается идеал молчания, обволакивающий их своей аурой, – молчание как идеал.

[3.6] Молчание бывает простым и трудным. Пустота простого – непосредственная изнанка мирской болтовни, обреченная на напыщенную заплесневелость полей, которые выполняют существенную для мира работу: поля в блокноте суть то, что заставляет страницы удерживаться вместе. Что до пустоты трудного, то она выговаривает сама себя. Изречение пустотности, гармоника ничто и речь от молчания отвергают речь и ее молчаливую изнанку.

[3.7] Если речь есть сама ортодоксия, то простое молчание представляет собой гетеродоксию, а трудное молчание – ересь.

[3.8] Изобрести речь от молчания означает нарушить гетеродоксальное молчание, чтобы установить иное молчание, еретическое, с помощью речи. Через некую речь, чья цель имеется вне ее. Через речь-средство (человеческое средство, средство гуманизации), а не через речь-цель (мирская цель, нацеленность на мирозатворение). Через речь антиидолопоклонническую и функциональную, чья функциональность была бы иконического порядка.

[3.9] Иконическое в изобразительном поле не столько нечто репрезентирует (репрезентация – это самоценность, она имеет свою цель в себе), сколько служит путем приближения, мостом, средством доступа для чего-то иного, нежели оно само, и часто оказывается стертым при исполнении этой задачи. Иконическое есть то, что соотносит отделенное, например верующего и его Бога; ценность иконы не в являемой взгляду красоте, а в состоянии – отрешенности, молитвы, – к которому она ведет; то, что не обустраивает мир, не создает творения (или делает это как бы в довесок, вопреки себе), но поддерживает отрыв от мира, служит для него трамплином.

[3.10] Будучи функциональной речью иконического порядка, речь от молчания защищает молчание от него самого, от фетишизации, посредством которой, в соответствии с процессом размещения в исключении, чью диалектику я описал ранее[35], мир делает из него один из своих краеугольных камней. Удерживая молчание в отношении с самим собой, речь от молчания дуально составлена из молчания и речи, которая существует лишь точечно, эта речь стремится растворить мир курсивным и скорописным почерком, а не сделать это с помощью предметности, подобающей дискурсивному режиму мирозатворения.

[3.11] Выговаривать молчание, ведь молчание не говорит, не творит мира, «потому что, – пишет Жорж Перрос по поводу Дневника Кьеркегора, – нужно много говорить, чтобы скрыть подлинный мутизм»[36]. Много – это еще может быть; но в любом случае – точечно, сугубо точечно. Проблема не в том, чтобы утаить свой мутизм, а в том, чтобы его отстоять. Вот почему речь от молчания, у которой ровно столько же богатства, сколько точек, которые ей необходимо отстоять, при любой оказии окажется речью минимальной, наименьшей формой речи из всех возможных: формулой, формульной речью.

[3.12] Одиночка нарушает молчание только для того, чтобы его установить и установиться в нем; пускай он остается, и остается в молчании.

[3.13] Не хранить молчание, будучи пишущим, а, наоборот, писать изнутри него. Формулярно речь одиночества есть молчание, которое держат и которое сдерживает себя от сотворения мира: скорее theoria, чем logos и пустота logos’а. Антидиалектика, к которой письмо света часто более способно, нежели письмо слов[37].