[2.1] Первое, что нужно сделать, – это нарушить молчание. Не потому, что речь предпочтительнее[22], а потому, что только у нее имеется шанс, при условии соблюдения ряда жестких условий, сохранить существенное, а именно молчание. И одиночество. Они выражаются друг через друга так же, как это делают речь и мир.

[2.2] Молчание и одиночество для болтунов, чьи махинации и создают мир на потребу их интриганству, недопустимы, поскольку они «придают обыденным вещам красоту, выходящую за пределы выносимого»[23]. Молчание и одиночество – из-за них и из-за поиска их регулярности я на сороковом году жизни вернулся на лодку и в окрестности Бретани[24], вернулся к их двойной конечности, открытой для реальной бесконечности, покинув Париж и оставив за собой воображаемую бесконечность мирских возможностей.

[2.3] Покинув Париж, этот интенсивный очаг светскости[25], я удалился от мира. (Повернуться к миру спиной в самом расцвете лет – жест, казалось бы, внушающий уважение. Но в данном случае он не значит великого отказа, нет и речи о жертвовании карьерой, к примеру; мир, надо сказать, никогда не оказывал мне особо теплого приема[26]; не будучи жертвой чего бы то ни было, я всегда ощущал в нем себя неуютно, эксцессом, не на своем месте.)

[2.4] Удалившись в крайнюю точку себя, расположившись в отдалении от мира, разобравшись с привязанностями и аффективными недоразумениями, вялое продлевание которых граничит с малодушием, владея только лодкой и кипами книг, собранных на берегу[27], далеко, а затем рядом, в Бретани, я получил то, чего хотел: дни и дни, дни несчетные, но складывающиеся в годы, дни наедине с морем.

[2.5] Как вокруг меня, так и внутри смолк гул мира; от светскости нашлось противоядие.

Будучи наедине с морем, всецело сведенный к строгой конечности своего судна, сопровождаемой конечностью Бретани, где свет дрожит и заставляет дрожать, где дышится лучше, чем где бы то ни было, этой земли, которая вдохновляет на то, чтобы выдохнуть в море, лицом к заходящему солнцу и сильным западным ветрам, конечностью этого крайне-западного края, где проявляет себя величие Запада, единственного, но колоссального, хранящего в себе бесконечность своей меланхолии, я начал жить, щадя слова, вровень с вещами.

[2.6] Из «занятого в деятельности плавания под парусом с жилой опорой», говоря надменным языком Французской федерации парусного спорта[28], из опытного мореплавателя-энтузиаста, но ходящего в море лишь по каникулам, хватающегося за любую возможность обогащения морского curriculum vitae и накопления лет стажа (чтоб потом ими хвастаться, конечно), я превратился в просто-напросто моряка, в моряка субъективированного.

[2.7] «Я создал вокруг себя вакуум, – говорит капитан супертанкера Марко Сильвестри (в исполнении Венсана Линдона) в фильме Клер Дени Славные ублюдки. – Для этого и существует флот»[29].

Я превратился в моряка, который, будучи наедине с морем, делает из мира вакуум. Очищает от мира атмосферу вокруг себя и внутри себя.

[2.8] Среди пользователей моря, как мы отныне, кажется, должны их называть, мало моряков в радикальном смысле слова. Профессионалы ли, любители ли они, большинство из них выходят на воду для извлечения некой пользы или выгоды, будь то торговля, эксплуатация ресурсов, завоевание спортивных наград или даже испытание себя перед лучшим возвращением в мир. Всё это светские люди моря.

Водораздел-магистраль проходит между теми, кто пользуется морем, и теми, кто пользуется мореходством.

Светские люди моря соотносят море с тем миром, к которому относятся они сами, а моряки – с радикалом человечества, чьим зеркалом служит море.

[2.9] Постоянно находясь на воде, не покидая лодку более чем на несколько часов (в конечном счете за первые пять лет набралось всего пять ночей), почти не пересекаясь с толпами людей, я устроился в четырех уголках каюты на открытом море так, как устраиваются в аристократических родословных. С тех пор плавал я уже не потому, что хождение под парусом что-то добавляло к моей жизни, а потому, что это и была моя жизнь: если и не лучшая, то как минимум неплохая.

[2.10] Знакомы ли нам те незамутненные дни, когда ничто не чрезмерно, когда мы столь точно возвращены к собственной конечности, что возникает ощущение, будто бы мы пересекаемы самой бесконечностью? Те дни, когда маневр, прекрасный лишь потому, что настолько сливается с пейзажем, что никто его не замечает, наполняет собой душу, ничем ее не отягощая? Когда рисунок сверкающего кильватера в тепловатый бриз может заставить взвыть в ночном одиночестве?

[2.11] Эти дни длились недолго. Два года в режиме едва удерживаемого мутизма (рутинные обязательства и покупки, редкие контакты с довольно понимающими ближними) – и благословенное одиночество превратилось в банальное проклятие, пучину фантазмов и фантомов, вновь разжигающую злобу и вожделение. Чем глубже я погружался в вакуум одиночества, тем более отвратительно-аквамариновый цвет приобретало окружение меня; на пике напряженности безмолвие растеряло блеск и живость: тишина не очищалась, а плесневела, крошилась, распадалась в клочья.

[2.12] В крохотной светлой клетке, которую я сделал своим жилищем вдали от пестрой стереоскопии мира, всё резонировало глухо и пусто, а рыхлое резонерство стабильно подменяло собой мысль.

Свидание с морем наедине обернулось мозговой водянкой, душу вымыли, выжали, проглотили.

«Сам того не осознавая, – говорит молодой смотритель маяка Жан-Пьер Абраам, – я вошел в отупение тех старых моряков. Не так давно, когда я спустился вниз, когда вернулся на остров спустя двадцать дней, я любовался ими, выстроившимися в цепь на северном причале, где они, не двигаясь, стояли, уставившись в одну точку. Мне думалось, будто они исполнены мудрости и воспоминаний. Теперь я знаю, что из них вычерпали всякую мысль. Море вливалось им в глаза, медленно опустошая внутренности их голов»[30].

«Лодка делает идиотом, – однажды резко заявил Жак Брель. – В голове сплошь ветер, ведь все мысли в ней лишь о направлении ветра»[31]. Я не уверен, что одержимость тем, куда дует ветер, играет тут большую роль, но что внутренняя атрофия, апатия души, субъективное высыхание моряка имеют место – за это поручиться я могу.

[2.13] Питаемый собой и своей собственной пустотой гораздо больше, чем отказом занять свое место в кругах болтунов, населяющих мир, мутизм живущих на море – прямиком на всепожирающем море, – оказывается неотделимым от отупения, озверения, от круговорота дряблых мыслей, заурядных в своем безумии, не доходящих до формулирования из-за неконсистентности; и, в конце концов, этот приглушенный гул не менее губителен, чем болтовня, делающая мирским всё, к чему прикасается.

[2.14] Что ж, восстановите речь. Но не говорите что угодно. Нужна речь от молчания: исходящая из него и ведущая к нему же. Не складывайте оружия, не возвращайтесь в мир, но и не считайте, будто бы очень легко от него избавились, заставив его умолкнуть. Ведь это всё еще и всегда именно мир, который, неявно, скорее через лазы и выемки, чем через напыщенность, упорствует в той голой тишине, которую море одновременно приносит с собой и уносит прочь.

[2.15] Известное замечание мэтра Фоле (Франсис Бланш), нотариуса из Дядюшек-гангстеров Жоржа Лотнера: «Странно, что морякам вообще нужно произносить слова»[32]. В глазах мира уж точно; это будет куда менее странным, если мы будем воспринимать их слова как речь от молчания.