[20.1] Против исторического увековечивания мира, вытекающего из махинаций самодостаточной с(п)екулярности, нужно, как говорю я в 8.14 в полном согласии с Сен-Поль-Ру, «засунуть хвост змеи в ее пасть: постистория – доистория» – о коротком замыкании мира (времени мира или мира как времени), чьим местом будет выступать Бретань. Место, каноническое, гностическое, но также и средство, органоническое: гнозис. Постоянное, необходимое место и алеаторные, контингентные средства, генерализованные [généralisés] в финистере. Или, если говорить еще точнее, место и средство, генеризованные [générisés] в финистере, чье устройство придает антифилософии ее полную позитивность.

[20.2] Обитать в финистере, а точнее, признавая обоснованность места и ритуала, (завести себе привычку) обитать в финистере, – значит вооружить себя органоном конца света и мира, теорией и методом решения проблемы, которую мир ставит перед жизнью. Теория одиночного мореплавателя – это такая организация спекулярности, которая накоротко замыкает самодостаточную с(п)екулярность, а проблема жизни в качестве своего решения находит в ней жизнь… «без проблем»[143]? Нет, но – без вопросов (ср. примеч. 10). Жизнь, в которой мысль и есть жизнь, в которой Двоица жизни и мысли таковы, что абстрактное входит в конкретное, образуя в нем угол. Поэтому мир не может причинить большого вреда одиночному мореплавателю, который несет в себе всю свою трагедию. Он может беспокоить его, раздражать его. Он может его убить. Только и всего[144].

[20.3] Трагедия состоит не столько в неудаче, сколько в гнозисе неудачи, в субъективированном знании того, что мы всегда проваливаемся, но что неудача, падение могут быть благодатью. Это и есть «крылья в „квадрате“», о которых говорила Симона Вейль, «способные обеспечить движение вниз без участия силы тяжести»[145].

[20.4] Для людей, кроме одиночества, существует лишь мир. Но одиночество приходит раньше. Отсюда антифилософия, которая предваряет мысль-мир, которая есть философия, и определяет ее пересечение. Антифилософия – это не другая философия, философия, которая была бы «человеческой» (эта терминологическая бессмыслица, за неимением логики Двоицы, была возведена не-философией до совершенно риторической высоты оксюморона), а радикальная независимость по отношению философии, то есть суверенное пересечение всякой философии. Для людей существует только меланхолия без причины и без предела и боль от бытия в мире – за исключением радости, которую им приносит пересечение боли и меланхолии. Речь только об этом: ожидать радость, которая покушается на мир. А кроме того – удерживаться в ожидании, делая его провокацией покушения: регуляризируя тяжесть, провоцировать благодать, которая ее рассеет.

[20.5] Навигация по меланхолии в равном удалении как от вздора любящих жизнь весельчаков (и вздора «живущих по-крупному», тех, кто провозглашает: «Меланхолия? А у меня нет на нее времени»), так и от цинизма самоубийц по жизни. Никакой мудрости, кроме огрубения. Но, быть может, святость без Бога и без спасения – чисто человеческая, меланхолерическая святость.