[19.1] Артикулируя антиэротику в антиполитике, порты предоставляют место методу ожидания, которым является ритуал. Завершенная форма места ожидания, порт, – это место обитания душ par excellence, место обитания человека. Дверной проем, шлюз между сушей и морем, он – уголок [coin], построенный из того же дерева, из которого сделан мир (поскольку без коммерции, в самом узком и наиболее широком смысле, мир не существовал бы), и потому уже подобен колуну [coin] души, погруженной в свою самодостаточность. «Именно в порту, в Угарите, зародился алфавит. Следовательно, здесь родилась письменность и вся литература, – отмечает Шарль Мадезо. – Поэтому мы не должны удивляться странным резонансам между структурой души и архитектурой портов»[136]. Будучи писателем-мореплавателем и инженером по общественным работам, строителем портовых сооружений, Шарль Мадезо знает, о чем говорит. Равно как и один из первых помощников капитана, с которым Конрад познакомился во время своей морской карьеры, для которого «не дело это – торчать в порту: суда гниют, люди впадают в порок и черт знает до чего доходят»[137]. Когда ожидание с(п)екуляризируется и забывает о себе, то оно воздвигает шатер, верхушку великого цирка – мира, туризма, спорта, транспорта и всевозможной коммерции. Мы вполне можем говорить о гниении и пороке.

[19.2] Порты – единственно возможные места для длительного пребывания одиночного мореплавателя. Длительное пребывание, что также означает работу, встроенность в экономическую жизнь. Существует общая структура портов и работы, в которой субъективация является единственной путеводной нитью, единственным противоядием от порабощения и десубъективации, от гниения и порока. Таким образом, работа в порту, которая означает не что иное, как работу на порт, организацию и защиту места ожидания, радикальное пребывание, может быть случайной модализацией труда по бытию человеком.

[19.3] Всякая работа, не модализирующая радикальную работу, является проституцией – отчего секс-торговля, презираемая более всех остальных, является недостойной в наименьшей степени, притом – с огромным отрывом от всего остального.

[19.4] Родовая проституция, каковой является мирская работа, так хорошо принимается, так мало подвергается сомнению только потому, что мирским людям скучны их жизни (ср. 5.11): им нужно быть занятыми. Чтобы соскользнуть от этого к принятию, даже к требованию трудоустройства (или наличия возможности трудоустроить самого себя, если говорить о предпринимателях) – и речь здесь не идет об удовлетворении экономических потребностей, – требуется лишь смазка. Работа – факт трудоустройства, обращение с собой как с рабом в соответствии с положениями, унаследованными от римского права, которые составляют основу трудового договора, – это пожизненное самоубийство трусов или апофеоз глупости оболваненных: тех, кто был таковым заранее, и тех, кого таковым сделала работа.

[19.5] Рынок труда, человеческие ресурсы и востребованность на рынке трудоустройства (триада, лежащая в основе метафизики менеджмента) черпает авторитет не столько из эффективности говнюков, которые ее реализуют, сколько из ничтожности тех, кто против нее возражает, не обладая метафизическим горизонтом. Под своей шутовской внешностью менеджмент отнюдь не повод для улыбки: это великая философия. Философия мира, наконец-то освобожденного от бездны. [Нам известно, что в Моби Дике говорится о душе: «Оговорено ли в бумагах что-нибудь касательно ваших душ?.. А, у вас их, вероятно, нет… В конце концов, это не так уж важно. Я знаю многих, у кого нет души, – им просто повезло. Душа – это вроде пятого колеса у телеги»[138].] Мир без душ, без того, чем души оживлены, наконец-то эффективен, короче говоря: конкретный, наконец-то реализованный мир.

[19.6] Этот конкретный мир не имеет ни внешнего (нет другого мира), ни альтернативы (нет мира иного): существует только дублет беспредельной коммерциализации и менеджмента как метафизика человечества, освобожденного от бездны, сведенного к луже антропологической скуки, которую поглощает Рынок. Вот только от бездны никак не освободиться.

[19.7] Опирайтесь на бездну. Не исходите из мира, даже из его ничтожности, как это делает нигилизм, для того чтобы оторвать себя от мира. Впишите бунтующую консистентность в саму пустоту, в радикальную неконсистентность, за которую человек держится, теряя себя в ней, и без которой мир будет всегда уже завоевавшим право служить опорой для того, кто от него отказывается. А бездна – это то, что развивается, пожирая себя. Речь идет о том, чтобы работать внутри самой бездны. Речь идет о том, чтобы проваливаться: стойко держаться реального, не поддаваясь реальности.

[19.8] Метафизики менеджмента – конкуренты, предприниматели, люди власти, влияния или денег, каждый из которых часто представляет собой пестрое смешение всего этого, – богомольцы успеха, который не является даже сбитым с дороги поиском абсолюта, поскольку единственной его энергией, единственной движущей силой служит зависть к успеху других и желание почувствовать зависть других к своему успеху[139]. Коль скоро эти люди никогда не воспринимают критику иначе, нежели как исключительно проявление зависти к тому, кем они являются, что они имеют или делают, у них нет возможности отличить человеческое соперничество от мирского соревнования и установить человеческий, не иначе как человеческий экономический режим, которым является скудность, по ту сторону богатства и нищеты.

[19.9] Невероятно, чтобы скудность путали с нищетой, превращая богатство в норму желательного и даже желанного, в то время как богатство и нищета одинаково преступны. Суть состоит в том, чтобы жить в скудности, то есть иметь всё необходимое, без излишеств и роскоши. Нет иной экономической цели, кроме скудности как противоядия от капитального способа растворения людей в мире, образованном парой нищеты и богатства. Одинаково далекая как от богатства, так и от нищеты, скудность, и только она одна есть человеческое, не что иное, как человеческое. Выйти из скудности означает не просто войти в мир (стены которого поддерживаются парой богатства и нищеты); это ни много ни мало выход из человечности. То, что заставляет нас повернуть из скудности в сторону богатства или нищеты, – это мирозатворение: уничтожение людей. Потому что скудность, будучи антиэкономической, предваряет нищету и богатство.

[19.10] Таким образом, предписывается только – но предписывается радикально – собственность на то, что непосредственно расширяет и защищает тело, но не как (мирозатворяющий) протез, а как (субъективирующая) институция. Что касается богатства, то любая дополнительная собственность преступна, как преступно и любое отсутствие радикальной собственности, поскольку означает нищету.

[19.11] Указанные начала антиэкономики перекликаются с «скудным путем восстания» Жака Фрадена (даже если его антиэкономика, превосходная в своей скрупулезности и жестокости, остается, насколько я знаю, критической или генеалогической, не имеющей позитивности помимо ее реализации как не-экономики) и с работами Пьера Лежандра, Алена Супио, Бернара Фрио, Фредерика Лордона и Алена Дено. Все они лежат в основе моего «Проекта конституции для Бретани».

[19.12] Последняя строка книги Алена Дено Политика крайнего центра гласит: «Радикализируйтесь!»[140] Я вовсе не уверен, что радикализация может быть предметом лозунга, каким бы привлекательным он ни был. Разве что в случае мирской радикализации, которая отвергает мир и в том же жесте отвергает человека: терроризм – это осуществление такой нигилистической радикализации. Чистая радикализация, с другой стороны, отвергает мир, отвергая человека в мире: ее теоризм одним махом крыла покушается и на мир, и на терроризм, единственным противоядием от которого он выступает.

[19.13] Если «радикализация» – это смертоносная реакция на массовую десубъективацию[141], то проблема заключается не в «дерадикализации», а в бережном отношении к путям реальной радикализации. Иными словами, к путям антифилософии. Прогрессизм светских радикалов, которые даже в изнеможении хотят прикинуться невероятными умниками, порой пытается делать вид, что понимает именно этот тезис[142].