Многие из моих предложений являются втихую присвоенными цитатами, в том числе и это. Некоторые являются таковыми в независимости от меня самого, и обнаружил я это уже постфактум; но большинство заимствований я сделал нарочно. За двумя исключениями, одно из которых представляет собой не изобретательное присвоение, а кражу, пускай и непроизвольную, а другое – нарочную кальку, и я не указываю их источники.
Мой текст усыпан множеством цитат. Этому есть несколько объяснений, главное из которых, как мне кажется, дал Жан Старобинский по случаю Роберта Бёртона: «Когда [автор] хочет выразиться максимально ярко, то говорит чужими словами… Он выражает себя через тексты классиков [maîtres], которые приспосабливает к собственным целям. <…> Такое массированное использование цитат со стороны самопровозглашенного меланхолика заставляет нас задаться вопросом о связи между меланхолией и настойчивым включением в свою речь чужого слова. С одной стороны, это, конечно, свидетельство учености, но с другой – признание в собственной „неспособности“ [insuffisance, то есть «недостаточности». – Примеч. пер.]… меланхолического сознания, нуждающегося в поддержке, внешних опорах и гарантиях [, которое], чтобы заполнить пустоту, набивает себя чужими материями»[146].
С самого начала написания эта книга была непосредственно составлена исходя из готового макета страницы, стесненного во всех отношениях: сжатости и баланса строк, абзацев, страниц, положения на строке последнего знака абзаца и т. д. (Точно так же в Twitter’е[147] я считаю делом чести не публиковать ничего, что не содержит максимального количества символов, разрешенных для твита, и ни единым знаком меньше.) Именно это, удваивая формальные требования, придается высказыванию минеральность, которая усиливает его лапидарный – и бретонский[148] – характер.
Речи от молчания, которые сочленяет эта теория одиночного мореплавателя, – это теоремы антибиографии: теоремы пересечения эго [moi] посредством Я [je]. Эго – то, что рассказывает о себе и творит мир; Я – то, что приходит перед эго и пересекает его. Более того: Я – это то, что утонет в эго, если не пересечет его. Антибиографическая[149], то есть утверждающая, что говорить о себе неприлично и что говорить можно только о себе (бо́льшая посылка: я могу говорить только о себе; меньшая посылка: говорить о себе неприлично; заключение: я должен говорить о том во мне, что не является мной и меня оживляет), эта книга пересекает эго посредством письма в-Я [en-je][150].
Среди многочисленных примечаний, оставленных в конце книги, к коим данная кода также служит введением, мы находим, наряду со специальными моментами и схолиями (порой более ценными, нежели их предлог), большинство подробностей, которые самым непосредственным образом питают антибиографическую жилку книги. Отсюда, впрочем, невозможно ничего исключить – это было бы уж слишком для такой маленькой книги.
Впрочем, едва ли это книга – или же это книга-ловушка, желающая потопить себя и совершить подкоп под все остальные. Антикнига.
Быть может, карты приема этой антикниги перетасуются под влиянием глобальной пандемии Covid-19 и мер по сдерживанию и «социальному дистанцированию», предпринятых почти по всей планете, что будто бы созвучно ее высказываниям. Ничто не может быть дальше от истины, поскольку в контексте санитарного кризиса окружение чаще всего будет отдаленным от всякого строгого одиночества. Всё же некоторые в итоге оказались чувствительны к идее сообщества одиночек – сколь незначительна причина, но каковы ее следствия! – что позволяет сделать мое посвящение позитивным: Тем, кто, находясь в заточении, с его помощью очеловечился.