[18.1] Органон навигации, взятый в объектном способе действия своего родительного падежа, то есть ритуал, средство ожидания [attente], черпает свое бытие из моря, которое, согласно стихотворению Перроса, «необычайно монотонно, / Как и всё, что важно»[128].

[18.2] Лодка в качестве финистера – ангелический канон, покушение [attentat] на достаточность мира. Но это алеаторный канон, устройство которого охватывает набор ритуалов, позволяющих нам ожидать благодати, не начиная тонуть, не поддаваясь миру и не позволяя ему победить себя. Рутина, которую никто не описал лучше Конрада: «Эта размеренная жизнь в море – великий целитель наболевших сердец и буйных голов. Мне приходилось наблюдать, как она хотя бы на время успокаивала самые мятежные натуры. В ней есть нечто здоровое, мирное, есть удовлетворение от завершенного круга ежедневных трудов, ибо каждый день жизни на корабле словно свершает свой круг внутри огромного кольца морского горизонта. Он заимствует какую-то прелесть монотонности от величественного однообразия моря. И кто любит море, любит и всегда неизменный порядок жизни на корабле»[129].

[18.3] Эти жесты, которые необходимо сделать, – стирка одежды или уборка дома[130], красивый твит, чеканная фраза или красивый свет[131], безупречный маневр, чистая навигация, вырисовывающая нежный след на воде и на карте лишь для того, чтобы удержаться на плаву в ожидании. Стоит даровать себе ритуал или ежедневную привычку, которые будут служить своего рода отсекателем каната мира и которые могут защищать от мирской суеты лишь постольку, поскольку готовят нас к новому раскрытию крыльев. Субъективно органон навигации – это покушение; объективно – это «живое, энергичное ожидание»[132].

[18.4] Ритуализированное, методическое ожидание защищает нас от мира только потому, что готовит покушение, а готовит покушение только потому, что само по себе уже является способом покушения, меньшим и минирующим покушением, потому что оно уже живет и вибрирует за счет готовящегося покушения. Ожидание не превращается в банальную житейскую пассивность, если и только если оно уже есть покушение на мир. И это меньшее и минирующее покушение ожидания заключается в провокации контингентности ангелического покушения, окутанного ритуалом, даже в его провале.

[18.5] Те, кто воображает, что можно преуспеть. Те, кто верит, что можно лишь провалиться. И те, кто знает, что нет успеха помимо провала. (Радикального провала, который является шифром души, а не той неудачи, которая была бы условием успеха лишь в той мере, в какой мы бы ее преодолевали. Душа, по определению Чорана, это «всё то, что в нас отказывается от участия в мире. Безграничное причастие самому себе. Она находит смысл своего существования в самопожирании и не может быть ничем иным, кроме как своим собственным каннибалом»[133]. Другими словами: то, что одушевляется тайной.) В провале есть благодать.

[18.6] Институция места предотвращает возврат мира в то место пустоты, которое освобождает море. Метод ритуала спасает от самой себя мысль, которая мыслит только лишь для того, чтобы не мыслить, которая, чтобы не мыслить, рефлексирует[134], вписывая свою спекулярность внутрь самой жизни души, которой мысль становится лишь благодаря спекулярности, – спекулярность питает мысль собой же, своим собственным непрерывным холостым повторением. Ритуал спасает мысль от утопления в пустоте одушевлением жизни, пусть даже жизнь эта будет обескровленной[135]. (Обескровленная жизнь, понимаете? Когда тебя засасывает изнутри и ты остаешься пустым, исполненным себя.)

[18.7] Место – это последнее слово антиполитики, ритуал – последнее слово антиэротики.