[17.1] Быть в одиночестве – значит быть не одним, а двумя. Так же как быть двумя не значит быть многими[124]. Одиночество – восстание против мира только в двух, только в Двоице. Единое, к которому каждый относится или которое определяет каждого, – это мир, его точка плавления, образующая систему с распыленностью Множества. Проклятие коллективного существования. Но речь не идет о том, чтобы противопоставить ему индивидуальное одиночество, цитадель Единого, – нет, противопоставить ему нужно одиночество субъекта, благодать и труд Двоицы.

[17.2] Одиночный мореплаватель – один на один со своей лодкой. Он один потому, что наедине с. Плавать под парусом в одиночку – значит быть вдвоем, составлять Двоицу со своей лодкой: Двоицу неразделимых и отделенных одновременно. «Тот, кто не знает, что парусник – это живое существо, никогда ничего не поймет ни в лодках, ни в море»[125], – заметил Бернар Муатессье, спутник Джошуа. Живое существо – в Двоице, которую парусник образует с моряком-одиночкой.

[17.3] Лодка, не являющаяся связью, есть одиночество и организация одиночества. Одиночество на двоих, одиночество Двоицы; и органон – финистерские метод и тело – навигации.

[17.4] Разделение родительного падежа на два аспекта, которое относится к канону окружения, относится также и к органону навигации. Взятый субъектно, это органон, который составляет навигацию, принадлежит к ее сущности: это тело и метод двойного пересечения, которым и является навигация. Взятый объектно, это органон, который составлен навигацией, поскольку она есть двойное пересечение: тело и метод, которые происходят из навигации и организуют существование мореплавателя.

[17.5] Плавать на лодке означает использовать ее, но прежде всего: служить ей, поставить себя ей на службу, не чтобы она могла оказать ожидаемую от нее услугу – это не вопрос «услуги за услугу», – а была тем, чем она может быть, то есть тем финистером, без коего для человека не существует ничего, кроме мира. Поэтому плавать на лодке – значит всегда ставить лодку выше себя.

[17.6] Регуляризируя тишину и одиночество на море, прерывая и нарушая их, канон окружения позволяет мыслить, начинать мыслить заново, вырываться из животной грубости конечности, существующей в бесконечном. Придающий тело и плодовитость канону окружения, органон навигации – это мысль в действии, то, что всегда начинает мыслить заново, никогда не будучи уверенным в том, что поистине мыслит. Если канон – пусковой механизм, если он перезапускает мысль, то органон – это двигатель, то, что мыслит, причем мысль есть не что иное, как ее собственный перезапуск, алеаторный, редкий и последовательный.

[17.7] Но чего только не сделаешь ради того, чтобы не мыслить. Эммануэль Руссе[126] пишет: «Мысль думает только о том, чтоб не думать, и вот благодаря этому всё вокруг и течет своим чередом». Жан-Пьер Абраам отвечает: «Здесь навязывается крайняя жесткость, мягкая прочность ритуала». Навязанный ритуал здесь – «мысль о часах, о графике работы, наших скромных гарантах. Как часы, которые регулируют и упорядочивают жизни монахов. Незаметные точки опоры, помогающие тихо и бесшумно, но при этом уверенно дотянуть до конца плохих дней»[127]: помогающие дождаться мысли и радости. Именно здесь навязывается ритуал, субъективированное повторение, которое и является объективным органоном.