[16.1] Навигация и смерть тесно связаны. Не в том смысле, что с плаванием связан риск умереть, утонуть в море, хотя такая опасность существует, особенно когда плаваешь в одиночку[113]; но в том смысле, на который указывает в риторическом вопросе Башляр[114]: «Смерть – это первый мореплаватель».
[16.2] Существует мирская смерть, соразмерная жизни мира, для которой она является изнанкой, нервом и надеждой: постоянной возможностью бегства из мира, такой, что жизнь становится бесконечно переносимой. Как у Чорана, образчика жанра, чья суицидальная наклонность, вновь и вновь схватываемая мыслью, если не спасла, то уж, по крайней мере, сохранила ему жизнь, которую он смог довести до разрушенной болезнями старости. Точно так же Лакан нападал на своих слушателей: «Смерть – это вопрос веры. Конечно, вы совершенно правы, если верите, что умрете. Это поддерживает вас! Если бы вы не верили в это, смогли бы вы выдержать ту жизнь, которую живете? Если бы вы твердо не опирались на эту уверенность, что жизнь закончится, сумели бы вы выдержать эту историю?»[115] Вот диалектическое противомирозатворение мирской смерти.
[16.3] Есть финистерская смерть, что ходит под парусом и составляет архетип одиночного мореплавателя. Не контрмирская, то есть контрэротическая (Эрос – это принцип связи, которым сплетается мир), а антиэротическая, финистерская смерть – как та смерть, что оживляет и пересекает Перроса: «Безудержный вкус ошибки. Смерти. Определенного вида смерти. Который располагает к безудержному вкусу к жизни. Лишь бы только эта последняя ничего от меня не требовала. Если я играю, я боюсь, что выиграю»[116]. Антиэротика навигации жизни, которая является не связью, а одиночеством.
[16.4] Антиэротика мореплавания – ерэтическая дисциплина, вытекающая из теоремы Анахарсиса: «Есть живые, мертвые и те, что идут в море»[117]. Ходить под парусом – значит не быть ни живым ни мертвым, но быть и тем и другим, без единства и без совпадения противоположностей. Это значит удерживать Двоицу жизни и смерти, удерживаться в тисках жизни и смерти, в том, что развивается, пожирая себя. Быть живым, будучи мертвым.
[16.5] Ерэтика создает ситуацию, в которой мы не обречены на пустоту, когда отказываемся от мира, и не обречены на мир, когда отказываемся от пустоты. Мореходство, радикальная, полностью человеческая задача, состоит в поиске и удержании правильной дистанции путем постоянных корректировок: достаточно далеко от мира, чтобы не быть втянутым и раздавленным им, и достаточно близко, дабы не утонуть в пустоте (или в иллюзии преодоления мира, когда мы не только выпроводили его вон, но и расширили, создав свой собственный мир).
[16.6] Об антиэротике навигации нельзя сказать, что это одобрение жизни вплоть до смерти. Ибо она не «одобряет» ни жизнь, ни смерть: это и есть жизнь как смерть за ее работой, как органон смерти. И если она приводит к наслаждению [jouissance], то это наслаждение одиночеством, а не бесконечно возобновляемым желанием видеть свой объект всегда ускользающим вплоть до близости к смерти.
[16.7] В наслаждении одиночеством само тело есть финистер. Самость, чье мореплавание – одновременно владение и лишение, может быть самостью, расширенной до лодки или любого финистера, дающего ей тело, ее органон; но она также может быть самостью, сведенной к своему физическому телу, чье наслаждение – это наслаждение субъекта, который никогда не чувствует себя «настолько субъектом, насколько объектом: это, – как пишет Гольдшмидт, читая Руссо, – одно и то же вечное стремление к идеальному кругу, зеркальное наслаждение самим собой посредством себя. И именно отсюда он выводил свое доказательство: оно основано исключительно на этом удовольствии быть самим собой. Как бы обращаясь на себя, но из себя исходя, Руссо желает свое собственное тело: женщины – его продолжение; как ни странно, они – его зеркало»[118].
[16.8] Для Руссо женщины – это продолжение тела его одиночества, так же как лодка, – ведь она сама по себе женского рода и остается такой в английском языке, который отличается морской строгостью, позволяющей говорить не it, а she, – есть институция одиночного мореплавателя. Правильная лодка, пишет Ивон Ле Корре, «это как зеркало самого себя»[119]. А Жан-Пьер Абраам совмещает оба измерения – навигации и наслаждения одиночеством: «Во мне еще нет того сочетания беззаботности и злобы, необходимого для хорошего плавания. Но однажды, я уверен, я вновь окажусь на лодке, глубоко погруженной в волны. Нет ничего лучше, чем быть в море с девушкой»[120]. Конечно, можно предположить, что он не отождествлял лодку и девушку, в конце концов он женился; и всё же формула, при всей неразрешимости в ее содержании, выверена и точна.
[16.9] Независимо от ориентации, гендерной идентичности или практик (регистры, которые не следует путать, ведь иначе мы рискуем ничего не понять, и для начала ничего не понять о самих себе), секс – это форма одиночного плавания, другими словами, дело двух, подобно мореплавателю и его лодке; форма реализации экспроприированной суверенности. В романе Тело ангелов Матье Рибуле я читаю следующее: «Там он научился элементарным правилам телесной учтивости, непрерывным вариациям удовольствия, тому, как делать себя объектом, никогда не отказываясь от роли субъекта, – всем тем орудиям, что очень пригодились ему в последующие годы. Урок тел подобен уроку мертвых, он придает безумную силу тем, кто безропотно отдается ему»[121]. Сексуальный, органон навигации антиэротичен, его удовольствие – алеаторное удовольствие, не пострадавшее от счастья, способное упразднить эту категорию[122]. «И пусть в морских водах долго длится память о солдатах армии Влюбленных!»[123]