[15.1] Антифизическое «море тоже плывет», – заметил Ксавье Гралль, не как моряк, которым он не был, но как бретонец, укрывшийся от шторма в своем фермерском доме в Ботзулане. «Всё движется, я пребываю на месте. Всё кричит, я храню молчание. Но в этих потрясениях мысли упорядочиваются…» Теорема радикального движения: «Я – горькая межа своих скитаний»[103].

[15.2] Бретань, острова, полуострова, лодки… Естественный или нет, мобильный или нет, финистер – это ангелическая провокация, устройство для провоцирования контингентности гнозиса через окружение. Финистер изобретается. Он как монастырь монахов, чья церковь подобна каменному кораблю, вместилищу звука, если вы знаете, как заставить его дрожать. Но в определенной мере и в строгих условиях одиночества это еще и тюремная камера заключенного или комната ученика пансиона. А также, несомненно, сцена для актера, но никогда – ближайшая к сцене зрительская ложа.

[15.3] Эти монахи – провокаторы контингентности благодати, как их представляет себе Жан-Пьер Абраам, снедаемые завистью и досадой: «Я уверен, что, собирая плохие камни, чтобы заключить в них свет и заставить его повернуться, они видели Бога: они насильно заставляли его явить свою высоту, свою глубину, свое резкое лицо. Их вера не была сладкой. Сияние рассвета торжествовало»[104]. Но Армен[105] – маяк, где Абраам прослужит до тех самых пор, пока не исчерпается его органон, после чего полностью откажется от работы смотрителя маяка, – это провоцирование контингентности гнозиса, столь значимое для самого Абраама.

[15.4] «У меня возникло впечатление, что моя жизнь протекает без меня и без моего ведома, поэтому в один прекрасный день я решил наконец измениться. Я увидел Армен, отправился на корабле [на минном тральщике французских ВМС, на котором он служил в армии. – Примеч. авт.] довольно далеко, а потом вдруг решил приехать сюда. Я действительно нашел свое место – думаю, именно это и нужно искать: место, где вы сумеете стать самим собой», – объяснил Абраам в невероятном телевизионном репортаже, снятом там в начале 1962 года. «Для меня никогда не стоял вопрос выбора между несколькими маяками; я увидел Армен первым, и только он один меня заинтересовал. Думаю, что, когда я устану от этого места, я не буду пытаться поехать на другой маяк, на этом всё закончится. Но навряд ли я уеду завтра»[106]. Это будет послезавтра: два года спустя. Но он знал, что органон маяка исчерпан, еще до того, как он записал, находясь в Армене, 30 апреля [1963 года]: «Не думаю, что я буду писать здесь еще много». А 6 апреля, в разгар уныния, отдаляющего его от самого себя и неявно дающего ему формулу навигации, формулу тайны: «Эта страсть, которая движет мной в моей работе, когда она встречает внутри меня движение, столь же сильное, как и она, и в то же время отрывает меня от него, я в конце концов буду разорван на части, пересечен, жив».

[15.5] Финистер – вот чего, как мне кажется, не хватало Венсану Ля Судьеру всю его жизнь, ведь он писал: «У меня нет места, откуда я мог бы говорить. Мои мысли, мое сознание, мои слова не имеют – или почти не имеют – соответствующей им реальности. Прямо как валюта, которая более не обеспечена золотом»[107]. Финистер, то есть устройство двойного пересечения, каждое из которых он бы знал лучше, чем кто-либо другой, но, будучи разрозненными и отделенными друг от друга, эти пересечения дрейфуют в «клоаке» мира. «Познавать – значит пересекать. Любить – значит поддаваться пересечению», – пишет Венсан в своих заметках за несколько лет до самоубийства. Не имея средства заключить: пересекать, поддаваясь пересечению, – значит ходить под парусом[108]. Возможно, конечно, он покончил бы с собой в каком-нибудь финистере. Но, вероятно, не по тем же причинам.

[15.6] Почему так мало людей ходит под парусом? Вот что говорит Конрад, а вслед за ним и Эрик Табарли, который был большим его читателем: просто потому, что мореплавание – занятие, которое не подходит самозванцам[109]. Но Ля Судьер был кем угодно, только не самозванцем; даже больше того, он – один из наивысших образцов честности, которых я знаю. «Я – темная и возвышенная галера, чьи прикованные гребцы – мои мысли и желания. Вот почему галера спешит к вражескому волнорезу, который разорвет ее»[110], – писал Венсан, говоря, вопреки себе, по-бретонски: kentoc’h mervel eget em zaotra, «скорее смерть, чем позор»[111]. Вот только есть смерть, а есть смерть. Вот только отнюдь не все смерти стоят друг друга. Вот только смерть бретонская, финистерская, морская – ибо море всё же бретонское[112], – не та мирская смерть, которую уже навсегда выбрал для себя Ля Судьер.

[15.7] Имеется смерть, которая не враждебна, но которая тоже ходит под парусом, и это – финистерская смерть.