[14.1] Лодка – это мобильный финистер.
[14.2] Важно не движение, а устройство, которому способствует физическое движение в той мере, в какой оно обеспечивает другое движение, метафизическое. Следствием из этого является мышление, обратное мышлению сторонников движения, для которых устройство, будь то место или слово, ценно только в движении, посредством него и для него; в пределе, как у Делёза, Гваттари или Лиотара, оно ценится даже через, для и внутри его отстранения во имя номадизма интенсивностей.
[14.3] Движение – это массив, к которому я должен причалить. Но – не отдавать предпочтения его хедлайнерам от мира теории, мысль которых пронизывает гегемонистский спиритуализм, пронизывает вплоть до полного совпадения (сегодня термины «спиритуализм» и «делёзианство» стали по большей части взаимозаменяемыми): ничто в их мысли не может быть совмещено с моей целью, если только локально или в качестве негатива моего исследования, – и к этому стоит добавить, что спиритуализм слишком часто оказывается мышлением фальшивомонетчика. Скорее, я причаливаю к движению через субъектов, способных предоставить мне полезный материал, несмотря на логику, в которой он находится, людей, которые притягивают и отталкивают меня одновременно, так близко, что далеко, как говорил о нас двоих Гюг Шоплен.
[14.4] «Движение за движение» внешнего, дрейфа и путешествия вполне может живо обрушиваться на ту или иную фигуру мира, но оно всегда не столько борется с миром, сколько стремится вновь обрести его, в обличье его первоначальной загадки или его молодости, если воспользоваться тут терминами, которые повторяются, словно морской прибой, в книгах Мишеля Ле Бри[87].
[14.5] Точно так же «именно желание создать, найти или заново открыть космос – мир красоты и порядка (хаотического порядка)»[88] определяет подход Кеннета Уайта, как он указывает в своей первой книге.
[14.6] Движение, которое есть движение к миру, занимает в современной мысли позицию кардинального оператора до такой степени, что Уайт, например, может считать, что «всё находится в движении всё время». При всём этом Уайт рассматривает место как «нечто фундаментальное», противостоящее «миру, который всё больше превращается в аморфную массу нейтральных локальностей»[89]. Для него место связано с движением, которого, кажется, не хватает современному миру. И место, которое Уайт избрал превыше всех остальных, как и Ле Бри, который, родившись там, туда вернулся, – это Бретань, «гранитное место сопротивления»[90]. Но это сопротивление не канонично; это сопротивление тому, что сопротивляется движению, и цель его – чтобы было «лучше дышать, лучше жить, лучше там находиться»[91]. К этому Ле Бри добавляет дозу резкости. Но главное теряется. И это доказывает сам Уайт, используя слова Грака (не цитируя его): «В моем отшельничестве на побережье Северной Арморики, в самом сердце атлантической дуги, идущей от Шотландии до Португалии, у меня возникает впечатление, что за спиной – вся Европа, а значит, и вся Азия, мысом которой и является Европа. Здесь я работаю, – тут я затаил дыхание, – среди прочего над книгой о Бретани: глубокая Бретань, открытая Бретань»[92]. Вдохновение гностическое, но совершенно без всякого гнозиса.
[14.7] Различные модусы «мысли внешнего» сочленяют гностический материал и мирскую логику. Отсюда их в некотором роде «присутствие» в реальном, но присутствие, непосредственно коррелирующее с бегством в реализацию, ведь реальное для них и для спиритуализма в целом существует лишь в реальности. Их разыскания есть поиск движения вне всякой идеологии идентичности, они ищут движение, стремящееся к «новому глобализму»[93], глобализму сознания, по ту сторону ограниченного локализма и абстрактного универсализма (и его коммерческой подкладки), – движение, которое развивается в литературе-мире и речи-от-мира геопоэтики.
[14.8] Номадизм, утверждаемый и дискутируемый Кеннетом Уайтом и Делёзом и Гваттари[94], – это одна из великих фигур «мысли внешнего». Очевидно, что одиночный мореплаватель причастен номадизму, однако надеяться на этот концепт трудно из-за того, что его «детерриториализованная» местность стала болотистой. Различие между движением и скоростью в «Трактате по номадологии» Тысячи плато тем не менее заслуживает внимания: «…движение может быть очень быстрым, что не сообщает ему скорости; скорость может быть крайне медленной или даже неподвижной, но, однако, она всё еще скорость. Движение – экстенсивно, а скорость – интенсивна». Относительность движения, абсолютность скорости, которая есть абсолютное движение. «Таким образом, неудивительно, что мы могли обратиться к духовным вояжам, осуществляемым без относительного движения, но в локальной интенсивности, – они суть часть номадизма»[95]. Как и кочевник, одиночный мореплаватель неподвижен в том смысле, что для него не возникает вопроса о начале и конце путешествия: у него нет другой цели, кроме как оставаться там, где он есть, на воде, и никогда оттуда не смещаться, разве что лишь для того, чтобы оставаться там, иметь средства, чтобы там оставаться. И то и другое противоположно укорененности в идентитаристской земле, из которой проистекает оседлая жизнь автономного индивида, хозяина самого себя. Но одиночный мореплаватель точно так же противостоит обращению точки в линию и остающейся на месте быстроте открытых многообразий – его движение не столько абсолютно, сколько радикально.
[14.9] Финистер, которым является лодка, мобилен, и мобилен он в смысле тайны, введенной выше в цитате из д’Орса: тайна, в которую он вписывается и которая делает тайной его самого[96]. «Тайна, – уточняет Серж Вальдиночи, – не проблема, не загадка и не ребус. Суть тайны в том, чтобы пожирать саму себя по мере своего развития»[97]. Укорененная в море, лодка питает свое движение собой же, двигаясь вперед. И среди лодок мы должны провести различие между мирами и финистерами, между теми, которые, соединяя земли, стирая пожирание и вычеркивая тайну, являются мирами, расширениями и средоточиями мира, и теми, которые, всегда пребывая в центре окружности морского горизонта, сколь бы потрясающими ни были их скорость[98] и оставляемый ими след, являются финистерами.
[14.10] «Горизонт», horizon по-гречески, есть то, дальше чего мы не можем видеть, и в то же время то, что позволяет нам видеть, то, что обусловливает видимость. От глагола horizein – отделять, разграничивать, проводить границу, который имеет то же происхождение, что и существительное horismos – определение. Береговая линия не единственная особенность финистера; она удваивается горизонтом, окружностью горизонта, «круглым зеркалом в масштабе неба и моря, которое отражает, посылая его вам, ваш образ и которое вы должны пересечь», – пишет Жан-Франсуа Деньо о плавании в открытом море. Окружение – береговой линии сухопутного финистера или оболочки мобильного финистера – вписано в окружение горизонта, накладываясь на него без преобладания одного над другим. «В любом длительном переходе именно это поражает вас в первую очередь, и первое впечатление, которое вполне правильно, также оказывается и последним: физическое ощущение, иногда вплоть до угнетенности, абсолютной, бесшовной, математической окружности, что окружает вас 24 часа в сутки и перемещается вместе с вами. Именно из-за этого длительное плавание не имеет ничего общего с регатом или круизом, как не имеет оно в своем процессе ничего зрелищного. Любое магическое действо начинается с того, что человек, его исполняющий, рисует круг. Только длительное плавание является магическим». Времени более не существует, «смещается только пространство»[99]. Тайну, о которой он рассказывает, Деньо зовет «магией», именем непоследовательным, оккультным и легкомысленным, и лишь под этим именем он готов признать ее обоснованной; происходит это потому, что он не хочет знать того, что знает. Нет ничего более точного и осязаемого, чем тайна, которая является сущностью мореплавания.
[14.11] Плавают радикально только те финистеры, которые используют пространство для упразднения времени. Гоночные или крейсерские, военные или торговые, эксплуатационные или исследовательские суда служат связующим звеном между землями или отрицанием моря, которое они пересекают, используют время, чтобы упразднить пространство: они куда больше мирозатворяют море[100], нежели осуществляют навигацию. Для мореплавателя важна лодка, находящаяся в центре круга моря; для морского мирянина важен сам круг, поскольку ему приходится выходить за его пределы. Навигация пересекает круг моря лишь затем, чтобы пребывать внутри его; она разрывает его окружение только во имя антис(п)екулярной цели: чтобы не составить мира. Радикальная, навигация – это пересечение без выхода.
[14.12] Навигация может быть только пересечением без выхода, поскольку это двойное пересечение, сразу и активное, и пассивное. Плавать – значит пересекать, поддаваясь пересечению.
[14.13] Плавать – значит господствовать над всем, безраздельно контролировать свое судно (иначе вас ждет катастрофа, большая или малая) и одновременно – быть целиком под его господством, игрушкой в руках всемогущей силы. Ни одно ни другое, ни их компромисс: и то и другое одновременно. Если навигация существует, то только навигация Двоицы.
[14.14] Компромисс или диалектика осуществляемого господства и претерпеваемого господства открывает путь к скольжению. Но навигация – не история о потоке или серфинге по стихиям. Если в ней и есть измерение скольжения, оно не затрагивают ее сути; скорее, именно для мирской жизни серфинг предлагает одну из своих величайших моделей: преуспевать в жизни – значит знать, как опираться на наличные силы, чтобы как можно дольше оставаться на вершине волны вплоть до следующей волны, потом – до следующей за ней, и продолжать делать так в ускорении, не имеющем определенного предела или иного конца, кроме смерти. Вариации на тему «мысли внешнего» узнают себя в этой модели, которую они всё же бережно приспосабливают, сознавая всю мерзость такого «успеха», а для начала – его совершенно невыносимую для жизни природу. Отсюда великие темы складки линии внешнего у Делёза, искусства жизни у Фуко, концентрации у Уайта и проживания у Ле Бри.
[14.15] Окружение – каноническое условие навигации: ее спекулярность. Навигация – методическое условие окружения: его пересечение. Поскольку море составляет антис(п)екулярное зеркало меланхолии, навигация – это также дисциплина по гуманизации людей посредством и в пересечении их сущностной меланхолии. Пересечение без выхода, гнозис без спасения – таков органон радикализации. В той мере, в какой это одновременно обладание собой и лишенность самого себя (самость, расширенная до финистера, который дает ей тело, является его органоном), навигация – это чистая субъективация. Мореплавателя-одиночку можно определить как сущее, которое суверенно не принадлежит себе.
[14.16] Теоризм I бился против самодостаточной с(п)екулярности и кругов мира, принципом коих она является, противопоставляя им прямую линию, одностороннюю и односмысленную, не имеющую обратного хода. Но эта линия, разрывающая круги мира, никогда не была чем-то большим, нежели бесконечное разворачивание самой кругообразности мира. Теоризм I не покинул философию, но не потому, что никогда в нее не входил: он заимствовал у философии ее кольцевую дорогу, приняв ее за Трассу 66 мышления. Теоризм II против самодостаточной с(п)екулярности выставляет спекулярность навигации, движение которой есть движение тайны: развитие путем самопожирания в самом пожирающем. Спекулярность, предшествующая миру – предшествующая достаточности, которая секуляризировала бы спекулярность.
[14.17] Радикальное движение лодки, являющейся вовсе не связью, но одиночеством[101], – не мир, а финистер. Движение, в котором море скорее метафизично, чем физично, или метафизично прежде, чем станет физическим. Антифизическое море. Оно омывает все финистеры, включая тот, что никогда не смочит ни единая капля соленой воды[102]. Море, по коему плывут все финистеры, ведь прежде всего это море плывет само, смещаясь вокруг них, какими бы финистерами они ни были – мобильными или нет, искусственными или естественными.