[12.1] Гнозис – это ангелическая канонада в том смысле, в каком Грак описывает свое открытие наиболее удаленной точки Кап-Сизёна, которая располагается в самом конце самого конца Бретани. «Облегченный автобус взлетел, как перышко, преодолевая последний крутой подъем на плато мыса (в то время свободное от вреда отелей и бесчестья паркингов), и вдруг море, которое мы долго обходили слева, стало виднеться справа, в направлении Трепасе и Пуэнт-дю-Ван. Это и был тот самый момент: у меня сжалось горло, я почувствовал первые толчки морской болезни в пустом желудке; я в секунду осознал, буквально и материально, огромную массу Европы и Азии, оставшуюся позади меня, и ощутил себя снарядом на конце пушки [canon], внезапно выплюнутым на свет»[80].

[12.2] Ошибкой будет вообразить, будто канон сводим к каноническому. Но автор предупреждает нас сразу после описания опыта Бретани, принятого за гнозис или ангельский канон: «Ни там, ни где бы то ни было еще я больше никогда не находил того космического и жестокого ощущения полета – пьянящего, веселящего, – которого я никак не ожидал».

[12.3] Оппозиция канонического и канона слаба настолько же, насколько сильны ее последствия, коль скоро канон находит в них способ инвертировать знаки канонического. Бретань как гностическая: стабильная, твердая, постоянная и даже универсальная константа; Бретань как гнозис: шаткая, хрупкая и непостоянная. Каноническое – сама регулярность, канон – внезапность. Альтюссер разработал материализм встречи, также известный под именем «алеаторного» материализма; я воспользуюсь этим термином в отношении Бретани как канона, который выступает алеаторным гнозисом.

[12.4] Полет – транспорт и транспортировка, как в литературном, так и в буквальном смысле слова, которые гнозис допускает или, лучше сказать, в которых гнозис состоит – является контингентным и ненадежным, его пришествие или повторение никогда не гарантированы. Ангелическая субъективация – это благодать, и как таковая она редка и разделена на последовательности. Но в определенной степени, которая является мерой институции, благодать регуляризируется, а контингентность провоцируется. И каноническая Бретань – это провоцирование контингентности своего канона: Двоица Бретани сопоставляет в режиме методической провокации необходимость Бретани-гностической и контингентность ее гнозиса.

[12.5] Бретань – архетип устройства для провоцирования контингентности гнозиса. Армориканский мегалитизм, несомненно, самое грандиозное из ее извращений, великолепная попытка одомашнивания в контексте неолитической революции, которая основала мир, в котором мы находимся. «Пока народы континента бороздили почву, сеяли семена и строили деревни на суше и в озерах, – пишет Ле Браз, – жители Арморики <…> были заняты строительством невероятных некрополей на своих берегах, достаточно больших, чтобы вместить тысячи усопших – разумеется, своих собственных, но также, несомненно, из соседних племен. Как могли члены этих племен не стремиться к <…> погребению на этом краю заката, на этом „крае земли“, на этом „конце света“, который они <…> склонны были воспринимать как порог иного мира…? Так, Арморика стала постоянным преддверием потустороннего, своего рода залом ожидания вечности, к которому, как можно предположить, в определенные даты <…> со всех сторон отправлялись торжественные процессии, сопровождавшие грузы из пепла и костей. На долю местных жителей выпал труд – как можно догадаться, очень хорошо вознаграждаемый – по возведению дольменов, их охране и содержанию, по совершению ритуальных возлияний над ними, по организации внушительной пышности и торжественности коллективных захоронений, расположенных по ходу аллей столбов, соединяющих их, наконец, труд по снабжению армии жрецов и религиозных подчиненных, ответственных за отправление этих мрачных панегириков: они буквально жили за счет смерти»[81].

[12.6] Бретонский мегалитизм в том виде, в котором он проникновенно воссоздан в археологических спекуляциях Анатоля Ле Браза, можно рассматривать как попытку – безусловно первую, от которой у нас остались следы (и какие следы!), – социализировать гнозис, в чем и заключается Бретань как канон. Добавляя к Двоице Бретани (как устройству для провоцирования контингентности гнозиса) Двоицу мирозатворения бунта против мира, мегалитизм при его рождении на Армориканском полуострове мог быть попыткой затронуть человека на его глубочайшем уровне посредством и путем коллектива, создать «по конвейерной цепи» народ ангелов, другими словами, он мог быть настоящей культурной революцией, тупик которой был бы соизмерим с силой ее разворота к мирскому[82].

[12.7] Я измышляю фикцию – догадку, согласно которой мегалитическая культурная революция в самом ее преждевременном неуспехе есть матрица неолитической революции, которая всё еще идет сегодня, и идет сегодня более чем когда-либо.

[12.8] Даже в качестве догадки армориканская мегалитическая культурная революция сама по себе архетипична в своем тупике: это архетип тупика в социализации бунта. Нет никакого бунта – бунта строгого, который не был бы подобием или сходством, – кроме одиночного, одиночек. Проблема камбоджийской культурной революции, приведшая к ужасающей катастрофе, заключалась, несомненно, в попытке перевернуть мир, опираясь при этом на последний мирской пункт, а именно на труд, опустошив при этом всё остальное; но эта порочная круговерть, с(п)екуляризация бунта через труд, под властью которой вся Камбоджа была превращена в трудовой лагерь, стоит в порядке причин лишь на втором месте: первенство тут принадлежит тщательному разрушению одиночества через разрушение индивида. В моей фикции крайнее величие армориканского мегалитизма, превращающее тупик в архетип, объясняется тем, что между аннигиляцией [vidange] мира (предварительной, поскольку на деле из мира едва ли существовало что-то, кроме разрозненных общин) и ангелизацией жизни [vie d’ange] мегалитизм обращается к хендже-лицевости [vit d’henge][83] – ломаным контурам лица самого полуострова или каменной пунктирности бретонского финистера[84].

[12.9] Бунт, который не был бы подобием или сходством, – это аннигилирование мира [vidange], дающее место ангелированной жизни [vie d’ange] при помощи одиночного обращения к устройству для провоцирования ангельской контингентности: к финистеру, хендже-лицевости [vit d’henge], чьим архетипом является Бретань. Мирской тупик бунта в условиях одиночества выворачивается наизнанку, становясь ангелическим мысом, иногда способным дать крылья застою, даровать человеку крылатую статику, единственно лишь и способную предотвратить мирской поток (а также предотвратить реактивный, основанный на идентичности застой, на контрасте с которым и становятся видны крылья).

[12.10] Vidange, vit d’henge, vie d’ange. У Бретани, учрежденной в качестве гнозиса или ангелического канона, есть потрясающее сексуальное измерение, которое, более того, уже имплицитно присутствует в письме Грака, по ту сторону или, скорее, через посредство несравненного энтузиазма [jaculation], явно отраженного в его строках о Кап-Сизюне. Именно опыт собственной эякуляции Бретанью описывает автор. Радикализированные люди, вновь распахнув крылья, могут иметь благодать быть эякулированными, выплюнутыми на свет алеаторным каноном такого финистера, как Бретань.

[12.11] Финистер, то есть встреча, гнозис встречи, органон навигации, является сексуальным.