[9.1] Нет бретонского мира, есть бретонские одиночества. Никто не является бретонцем, никто не живет Бретанью и не заставляет Бретань жить, кроме как в одиночестве, через него и для него.

[9.2] Бретонец не тот, кто живет в Бретани или родился там, хотя это и не может помешать, но тот, кто, замкнувшись в себе до предела, населен Бретанью. «Таким образом, – пишет Анатоль Ле Браз, – бретонская человечность в уникальной степени согласуется с бретонской почвой, суверенно довершая ее образ. Страна, где ничто не умирает, народ, который гордится тем, что ничего не отверг, – таков своеобразный анахронизм, который представляет собой Бретань»[68]. Направленный промежуток между морем и миром, между реальным и реальностью, Бретань лишена идентичности, которую можно было бы отстоять или растворить, она есть то, что пребывает.

[9.3] Бретань есть то, что пребывает, это константа – и в смысле того, что радикально, не изменяется, избегает потока реализации мира, и в смысле неизменного количества в формуле, которое позволяет соединить другие количества, растущие и уменьшающиеся. «Ведь Бретань – только то, что она есть, – продолжает Перрос. – Любое одиночество там грозно поддерживается, передается, сводится к ничто»[69].

[9.4] Если бретонский народ и существует, это народ одиночек, негативный народ, народ тех, у кого нет народа. Как только он принимает себя за позитивный народ, он отрицает себя и уничтожает Бретань, мирозатворяя ее, предавая миру. Что в таком случае значит трудиться ради независимости Бретани и подъема ее народа, опираясь на это негативное бытие?

[9.5] Завоевывается не независимость Бретани как нации среди наций в мире, а независимость Бретани от мира. Иными словами, Бретани не нужно «завоевывать» свою независимость, ведь в качестве последней инстанции она всегда уже есть сама независимость, неотчуждаемая в мир. Она не должна быть признаваема миром как таковая [reconnue comme telle], но сама должна быть познаваема людьми так, как она есть [connue telle quelle][70].

[9.6] Несомненно, речь идет не столько о том, чтобы поднять бретонский народ, сколько о том, чтобы поднять мир, опираясь на Бретань. «Именно одиночки поддерживают равновесие в мире, потому что они находятся в стержне, они суть центры – они парят над муравейниками: не потому, что они ангелы, но потому, что они крылатые муравьи», – писал Сен-Поль-Ру[71]. Если, как было сказано в начале Канона, одиночки отделены от мира одним своим существованием[72], то, чтобы быть чем-то бо́льшим, нежели крылатые муравьи, бунтари от мира или мятежные миряне, они должны основывать свое восстание на скале, на радикале, на осадке в смысле того, что остается пребывать, когда мир прошел, короче говоря, на мананции[73] Бретани.

[9.7] В общей формуле человеческих дел, являющейся формулой великого бунта против мира, Бретань занимает место универсальной константы.