[8.1] Я обнаружил, что я бретонец. Что Бретань – гностическая – не была сотворена для мира, который тем не менее присоединил ее к себе.
[8.2] Почти пятьсот лет назад Бретань смогла присоединиться к Франции и с тех пор постепенно раствориться в ней – и это объясняется в первую очередь тем, что она воспринимала себя как привязываемую к миру и в нем растворимую. Между Бретанью и непосредственным обликом мира в лице Франции не было разрыва: политически они находились на одном уровне. Еще до того, как политически потерять перед Францией свое лицо, Бретань потеряла себя, вступив в политическое бытие.
[8.3] Плевать на бретонский мистицизм. Дело не в том, что не существует непосредственного переживания Бретани, просто мистика – это не столько то, что деградирует до политики, сколько контрапункт, который мобилизуется политикой для того, чтобы с его помощью заставить проглотить свою мирозатворяющую пилюлю.
[8.4] Ни политическая, ни мистическая, Бретань – гностическая – антиполитична. «Если, – как пишет Ален Ле Клоарек, – в XIX веке Бретань фигурирует на сцене в основном как средство утверждения консервативных политических идей, то в XX столетии прогрессистские и революционные политические идеи должны были стать средством утверждения Бретани»[55]. Возможно, в XXI веке Бретань перестанет соотноситься с миром, будь то в качестве средства одной политики или в качестве цели другой; возможно, она раз и навсегда просто утвердит себя как место, установится внутри самой себя, внутри своей конечности, захватывающей бесконечное в ловушку, установится так, что, более ни к чему не привязанная, она будет опираться только на саму себя[56].
[8.5] Имеется множество причин, по которым Бретань как нация, состоящая из девяти стран (Корнуай, Ванн, Нант, Ренн, Дол, Малуин, Сен-Бриё, Трегор, Леон), должна и может добиваться своей независимости. Эти причины, исторические, географические, языковые и даже экономические, зачастую изящны сами по себе, но их эмпирический аппарат не имеет ничего общего с радикалом Бретани – он может с той же легкостью как придать ей антиполитическое тело, так и соткать для него политический саван. Определяя эмпирический аппарат причин, сражающихся за независимость, и не будучи определяемым им в ответ, радикал Бретани дает независимости средство избежать тупиков требований: бретанскую строгость последней инстанции.
[8.6] На точно такой же лад и по тому же ряду причин, по которым антифилософия должна быть способной вести и выигрывать свою войну за независимость от мысли-мира, каковым является философия или же то, что занимает ее место[57], Бретань должна быть способной вести и выигрывать свою войну за независимость от фигуры мира, каковой для нее является Франция. Антифилософия, признавая за местом его особые права, дает себе укорененность в антиполитике, которая, в свою очередь, возвращает саму Бретань к ее радикальности.
[8.7] Бретань взывает к чему-то совершенно иному, чем та судьба, которая настигла ее в контексте аннексии Францией. Однако не стоит заблуждаться: Европа не предпочтительнее Франции, и она не может предоставить Бретани, отделенной от Франции, горизонт надежды. Разыгрывать карту Европы против Франции, как это делают в силу искренних убеждений или в силу оппортунизма многие бретонские регионалисты и автономисты, означало бы довершать растворение Бретани в мире, сведенном к господству мирозатворенного рынка (Европа или, по крайней мере, то, что в наши дни засквотировало это означающее, никакой иной цели и не служит: под прикрытием лицемерного пацифизма, который обманывает лишь тех, кто хочет быть обманутым, сломить всякое сопротивление мирозатворению, чья гегемония терпит партикуляризмы, основанные на идентичности, лишь настолько, насколько она испытывает в них жизненную необходимость, если, конечно, она не столкнется с отсутствием у себя границ и не умрет от своих достижений, не имея больше инаковостей, которые можно было бы перемолоть).
[8.8] Среди бретонцев, борющихся сегодня за Бретань, я едва ли могу увидеть что-то кроме дуги, идущей от идентитаристов к аферистам и проходящей по пути через все их смеси с самыми разнообразными пропорциями. Идентитаристы, сколь бы искренни они ни были, развалились бы, если бы им не приходилось противостоять «якобинству» (которому, кстати, сколько-нибудь серьезное определение они давать не спешат, предпочитая размахивать пейоративом, словно бы он был куклой вуду). Что же касается аферистов, то они, будучи идентитаристами по обстоятельствам или же в рамках маскировки, мечтают о менее французской Бретани лишь затем, чтобы посредством Европы растворить ее в грандиозном котле тотальной коммерциализации, идущей по всем направлениям.
[8.9] Бретань – это страна, Франция – нет. Франция – и вот в чем ее величие с нищетой – это национальный формализм. Ее величие, настолько же чрезмерное, насколько редкое и последовательное, сделало ее одним из маяков человечества. Нищета, бездонная в своей отвратности, разверзается, когда формализм не субъективируется, а сводится к неискоренимому буржуазному управлению и к вооруженному крылу, которым является ее централизованная администрация без души и понимания ситуаций, и, разверзаясь, делает каждое возрождение французского феникса всё более затруднительным. На самом деле, в той точке деградации и согласованной десубъективации, в которой мы находимся, возрождение Франции было бы чудом: воскрешением в строгом смысле слова. И сама идея этого чуда, вне зависимости от его возможности, меня больше не интересует.
[8.10] Бретань – это страна, даже нация, «нация девяти стран». Но не нация среди наций и не может стать таковой без катастрофы. Бретань – страна, но не в том смысле, в котором, в противовес французской государственной абстракции, она должна была бы заявить о своей идентитарной субстанции и занять свое место в диалектическом концерте, в котором оркестрируется космополитическое мирозатворение. И не без оснований: в последней инстанции бретонской идентичности не существует. Она возникает только в худшем случае (даже если никогда нельзя быть уверенным, что худшее – худшее из худших), когда эмпирический аппарат причин разного рода, ратующих за независимость страны, каким бы последовательным он ни был, предоставлен самому себе, своей спонтанной эмпирической достаточности.
[8.11] Бретань – это страна, страна реального, страна, которая не от мира и которая ему сопротивляется. И следовательно, сопротивляется Франции. Уже здесь содержится тонкий смысл замечания Чорана: «Есть французская поэзия, но во французской жизни (за исключением Бретани до того, как там развился туризм) нет ничего поэтического»[58]. Но то же самое вспыхивает и под невероятным пером Жюля Мишле – образцового проповедника республиканской Франции, когда он постановляет, что Бретань – это «сопротивляющаяся стихия Франции», и распознает в ней «гений несгибаемого сопротивления и бесстрашной, упрямой, слепой оппозиции»[59]. Всецело преданный своему грандиозному начинанию по службе французскому национальному формализму, Мишле тем не менее чувствовал, даже если не хотел об этом знать или, во всяком случае, не хотел знать об этом до конца, что Бретань, единственно дающая Франции ее сопротивление, сопротивляется ей, сопротивляется миру, не будучи реально им причастной.
[8.12] Сопротивление, лишь кажущееся, не «слепое», а увиденное из мира или отраженное в нем, поскольку, строго говоря, не Бретань сопротивляется миру, а мир сопротивляется Бретани, точно так же как антифилософия, будучи анте-философией, что предшествует философии, сопротивляется ей куда меньше, нежели философия сопротивляется антифилософии[60].
[8.13] Бретань антимирская в том, в чем она анте-мирская, – в том, что она приходит до истории мира и определяет мир исходя из до-истории. Это не хронологическое предшествование (пусть даже недавнее подтверждение крупным сравнительным исследованием гипотезы, согласно которой единственным очагом мегалитизма выступала Арморика, говорит в пользу моего тезиса[61]), а радикальное, чисто трансцендентальное. Образцовым свидетельством прецессии может служить обнаружение Пуант де Перн, осуществленное в один прекрасный день Жан-Пьером Абраамом на Уэсане: «Без сомнения, именно в этом месте штормы наиболее впечатляющи, но пенные потоки скрывают всё. На сей раз, при легком северном ветре первого дня, который поднял очень кроткое, искрящееся море в живую прозрачность воздуха, признаюсь: в этом самом месте меня охватил настоящий испуг. Доисторическая эмоция. Здесь не спорят и не шутят… Перн – место, где стоило бы умереть»[62].
[8.14] «Здесь я открыл истину мира», – начертал Сен-Поль-Ру на антаблементе барочной усадьбы, построенной им лицом к морю, на возвышенности Камарет, неподалеку от ряда мегалитических камней Лагатжара. Поэт подходит к этой истине, считая, что «Земля (или то, что он также называет „Жизнью в ее полноте“) еще не существовала. Вернее, она могла существовать во время того, что называют Доисторией. Она перестала существовать во время Истории…» – «эта затаенная гордость человеческих муравьев… [которая] на несколько тысячелетий отсрочила» то, что будет вновь существовать в Постистории, которую поэт смутно предвидит и ради наступления которой трудится. Против увековечивания мира в истории, затеянного самодостаточной с(п)екулярностью, речь здесь идет о том, чтобы «засунуть хвост змеи в ее пасть: постистория —доистория. Грядущее – всего-навсего прошлое, что алчет повторного становления вечностью»[63]. И Бретань, которую следует назвать канонической, – «О Бретань, вечная как Вселенная!»[64] – место этого короткого замыкания.
[8.15] Место, где выясняется, что антиполитика влечет за собой антиисторию. Бретань антиполитична, потому что она антиисторична. Существует реальность Бретани, которая творит историю (даже если происходит это, по мнению всех желающих увидеть ее возвышение или повторное возвышение на мировой арене, потому, что в истории она полностью отсутствует); и имеется ее реальное, ее укорененность не столько в доистории (эмпирической), сколько в некоторой неопределенной до-истории (трансцендентальной, всегда здесь присутствующей и грядущей), которая позволяет ей не только пребывать на своем месте, даже если фактически она поглощена миром, но и быть тем, что пребывает.
[8.16] Столкнуть лицом к лицу Бретань и мир – человеческие застой и замыкание, с одной стороны, мирские поток и отворение, с другой[65], – в первую очередь и прежде всего внутри самой Бретани. Столкновение таково, что, несмотря на достаточность реальности, создающей для него препятствия[66] и желающей вытеснить его и лишить всяких прав, радикал Бретани упорствует, он испытывается – и мы можем иметь опыт этого радикала (это чудовищный для философии «трансцендентальный опыт», пускай даже спиритуалисты, с которыми антифилософия, и это еще мягко сказано, не имеет ничего общего, использовали выражение с тем, чтобы нейтрализовать его скандальность и обратить в нечто заезженное).
[8.17] Непогрешимая, Бретань отделяет Бретань от мира.
[8.18] Бретонской идентичности не существует. То, что Бретань дает испытать сквозь Бретань и вопреки Бретани, есть сама человечность. Это место, где люди могут ощутить опыт самих себя, познать свою радикальность, предотвращаемую реальностью, узнать, что они в мире, но не от него. Гностическая, Бретань есть то, что не захватил мир, который ее к себе присоединил и поглотил. То, что всегда отпадает от мира, чтобы, рассекая свою достаточность, уничтожить его, будучи в нем, но не от него.
[8.19] Бретань и мир отнюдь не подобны части и целому, что было бы и тривиально, и ложно; не смотрят они друг на друга с молчаливым отвращением сквозь стекло, позволяющее им обмениваться лишь безразличием, служащим маской презрения, пускай это было бы менее тривиально, но столь же иллюзорно. Вместо этого Бретань определяет мир в последней инстанции. Не будучи от мира и не создавая его, Бретань определяет мир, не будучи определяемой им в ответ. Между ними нет ни реверсии, ни симметрии, никакой с(п)екулярности, детерминация имеет лишь один смысл и одно направление, от Бретани к миру.
[8.20] Бретань, не создавая мира и истолковывая к лучшему любое мирозатворение, не презирает почти ничего. По теореме Перроса, «все страны мира находятся в Бретани, а Бретань не находится нигде, кроме как в себе самой»[67].