Земля позади. Развалившиеся в гостевой комнате Иверона, мы лежим в иной плоскости существования, вернувшись в то загадочное, нематериальное regnum[47], от которого мышление отвязало себя с приходом Ренессанса. Этот мир взаправду физически населен телами, приписываемыми астигматизму Эль Греко; где призраки ушедших радиоволнами летают туда-сюда по лесам и мраморным лоханям – веснушчатые, счастливые призраки, что сидят на крестообразных указателях, прибитых к деревьям, выпархивают из пещер, стражи тщедушных утесов, они есть даже в человеческих пределах – в очень старых людях. Как вышло, что этот кусок жизни, господствовавший некогда над всем греческим побережьем, остается неизменным с самого основания, самое примечательное свидетельство эволюции Европы на лице европеизированного мира? Кто скажет, что этот разговор о теократии у самого нашего порога не есть некий антикварный вымысел, выросший из техники слов, а не фактов? Его преемственность, должно быть, можно доказать, как и независимое управление в настоящем. Даже скептика, чей тезис есть возвышение жизни, не устроит ни то ни другое, если его не сопроводить демонстрацией этих мистических эмоций, которые призывают плоть и ум проповедовать их собственное опровержение. Рискуя утомиться, пусть глаз всмотрится в этот промежуток. Прочее – штукатурка дня. А здесь бетон[48].
Уже в самую раннюю христианскую эпоху Гору за ее вид и надежность облюбовали отшельники. Сохранились легенды с тех времен, начиная с той, где Гору посетила сама Богородица. История начинается с IX века, с прибытия туда Петра Афонского, крепкого человека, которого, после пятидесяти лет битв с дикими зверями, из леса и разума, нашел охотник. Следующим был святой Евфимий Фессалоникийский, который, отрекшись от мира в возрасте восемнадцати лет (оставив дочь Евфросинию продолжать род), сперва передвигался на четвереньках и ел траву. Затем он удалился в келью, откуда его товарищ ушел из-за паразитов, а сам он затем сменил эту келью на место на столпе. Вскоре после этого его друг по имени Иоанн Колов основал монастырь в северной и примыкающей к материку части полуострова, получив хрисовул от императора Василия I Македонянина, который назначил его и его учреждение покровителями Горы и ее отшельников, словно против жителей соседнего города Эриссоса. Известно, что этот документ датируется раньше 881 года. Фрагмент его раньше находился в библиотеке монастыря Филофей, откуда, как предполагается, был перевезен в Ленинград. Его важность состоит в том, что это первое официальное признание права Божьих людей на владение землей.
И вот на этой самой почве возник диспут: какие святые люди? Отшельники или монахи? И этот диспут символизировал основную суть церковных проблем того времени. До той поры монашество требовало просто индивидуального ухода из мирской жизни и совершения той аскезы, на которую сподвигал дух. Общее правило жизни, установленное в IV веке святым Василием, в Западной Европе укрепилось благодаря уставам святого Бенедикта, а на востоке перестало использоваться, пав перед склонностью эллинов к частному самоутверждению. Однако в XIII веке Феодор Студит попытался снова ввести некую общую форму общежития среди многочисленных групп отшельников в рамках православной патриаршей юрисдикции. Между новым монастырем Иоана Колова и пустынниками с южной оконечности и самой вершины теперь возникло противоречие, которое символизировало эту более глубокую проблему с точки зрения собственности на землю. Вопрос решился в пользу отшельников во втором хрисовуле, дарованном императором Львом VI Философом, правившим с 886 по 912 год. О том, что в это время у них уже была центральная организация, говорит титул первого исихаста, который носил представитель, отправленный ими в Константинополь защищать их интересы. Впоследствии этот глава общины стал называться Прот, или Первый. Формальный преемник этой должности – нынешний Протэпистат. Так, хотя собственно монастырей на Горе еще не было, в середине Х века она оказалась законной собственностью святых людей. управлял ею представитель центральной власти в Карее. Там, в архивах Синода, до сих пор хранятся документы византийских императоров, которые потом придадут смысл статье 62 Берлинского трактата 1878 года[49].
Но в конце концов победила система монашеского порядка, как ее представлял себе Феодор. Благочестие братьев Льва и Никифора Фоков, видных деятелей Византийского двора, привлекло их к Горе, и по их замыслу их друг детства Афанасий должен был за их счет основать там общину. В 961 году Лев посетил Карею и выделил средства на расширение Протатона, который тогда, как и сейчас, был центральным храмом Афонского сообщества. Два года спустя Никифор стал императором. Афанасий, по расчетам которого выходило, что Никифор должен стать ему братом по вере, вознегодовал. Однако его уговорили заняться основанием общины, которую император не только обеспечивал материально, но и делал зависимой только лишь от императорской власти. Так было юридически закреплено семя автономного управления. По аналогии с предыдущим столетием немедленно возникло соперничество между Лаврой – так называлось учреждение Афанасия – и отшельниками, разбросанными по остальной части Горы. Этот вопрос разрешился в 972 году в Константинополе, где император Иоанн I Цимисхий, убийца и преемник Никифора, отдал его на суд одному монаху-студиту. В соответствии с идеалами студитов, установленными Феодором, было утверждено положение монастыря, и новый император увеличил финансирование. Одновременно с этим были утверждены полномочия Прота и собрание начальников пустынников, которые уже и так регулярно проводили заседания в Карее. Но с этим усилением Лавры главенство разрозненных групп келий было обречено. До кончины Афанасия в конце первого тысячелетия после Рождества Христова – по причине обрушения купола, который он помогал соорудить, – возникло еще три монастыря. Из тех двадцати, что сохранились до наших дней, восемь было образовано в XI веке; два в XII; один в XIII; четыре в XIV и один в XVI. Согласно типикону императора Константина IX Мономаха, изданному в 1046 году, келлии пустынников окончательно перешли в свое нынешнее состояние и стали подчиняться более крупным учреждениям. Отсюда термин «правящие» монастыри.
С этого момента и до взятия Константинополя в 1204 году крестоносцами историю Горы оживил лишь один инцидент. К концу XI века обнаружилось, что пастухи-влахи, которым разрешалось снабжать монахов молоком и шерстью, поставляли им вдобавок своих жен и дочерей. Последовал скандал; чтобы восстановить дисциплину, подделали подпись патриарха; половина монахов ушла из монастырей вместе с пастухами. Самые строгие отцы стали требовать устранить безбородых, а также женский элемент. А чтобы Гора совсем не опустела, император Алексей I Комнин, вопрошая, Ирод ли он, если должен умертвить детей, усмирил воодушевление реформаторов, грозясь отрезать им носы. Затем внезапно произошла трагедия, разрушившая сложную великолепную цивилизацию средневековых греков. При разделе империи, последовавшем за завоеванием крестоносцев, Афон пал и вместе с «Царством Фессалоники» отошел к Бонифацию Монферратскому. Бенедикт, папский легат в этом кратковременном государственном образовании, вверил его юрисдикции Епископа Севастийского, который построил себе на мысу замок в качестве базы для систематических грабежей. Но папа Иннокентий III, из уважения к представительствам императора Латинской империи Генриха Фландрского, вернул Горе древний статус: она зависит только от главы государства; свой эдикт он сопроводил афористичными комментариями о том, что земля Горы суха, но дух плодороден. Это положение сохранялось до того, как греки отбили Константинополь в 1261 году.
В последующем столетии были частично пересмотрены старые правила Афанасия, предписывавшие монахам общее имущество, и введены новые, согласно которым разрешалось частное. Разница между этими двумя укладами с тех пор стала известна как разница между киновией и идиоритмом. Основная суть последнего состоит в том, что насельники монастыря, в силу того, что кто-то из них богат, а кто-то беден, неизбежно лишаются устойчивого равенства. Однако о том, что богатство неизбежно дает больше возможностей умному человеку заниматься полезной деятельностью, в этом контексте нередко забывают. Для современников, в чьих глазах монашество не было создано для полезной деятельности, система идиоритма была оскорбительной. В 1394 году со стороны патриарха Никия исходил сильный протест против владения собственностью, содержания частных кухонь и длительных отлучек во внешний мир. В тот же период были упорядочены взносы от каждого монастыря на содержание управляющего органа в Карее и центральном храме Протатон. Тем не менее десятью годами позже новый уклад жизни был окончательно и категорически закреплен хрисовулой императора Мануила II Палеолога, этого энергичного монарха, который путешествовал по Западу и провел Рождество в Элтеме с Генрихом IV. В обмен на эту уступку император наградил себя прибылью от монастырских поместий. В 1430 году турки взяли Салонику; а монахи, второпях проявившие покорность, смогли удержать свою автономию. Через восемь лет представители Горы оказались на Ферраро-Флорентийском соборе и активно возражали против предлагаемого объединения греческой и латинской церквей. Константинополь пал в 1453 году. И с исчезновением византийских правителей Афон, как и прочий их несчастный мир, был передан во временное подчинение Вселенскому патриарху, который, в свою очередь, отвечал перед султаном за управление всеми греками в османских владениях. Таким образом, сообщество Афона сохранилось, и на его административную независимость не покушались до ноября 1912 года.
С XV по конец XVIII века можно мало что вспомнить. В 1574 году патриарх Иеремия пытался улучшить бедственное финансовое положение монастырей, пригласив Константинопольский торговый союз меховщиков контролировать их дела. Именно тогда было утверждено двадцать правящих монастырей. В XVII веке турецкий наместник, должность которого соответствовала французскому sous-préfet[50], появился у монастырских властей в качестве советника. В XVIII-м во всем греческом мире настало возрождение благополучия и словесности, приведшее к Революции. Этому предшествовал в 1783 году типикон патриарха Гавриила, определявший полномочия Эпистасии, исполнительного органа из четырех человек, вместо членов произвольного собрания. Но не прошло и четверти XIX века, как Гору постигли разрушительные беды, когда две тысячи монахов безуспешно восстали, сочувствуя своим соотечественникам на материке. По легенде, на вершине воссиял крест, такой же, как был явлен Константину полторы тысячи лет тому назад, со словами: «ἐν τούτῳ νίκα» – «сим победиши». Турки взыскали возмещение убытков в сокрушительных масштабах; в монастырях разместился гарнизон в три тысячи солдат; община сократилась настолько, что из бывших семи тысяч обитавших там монахов остался лишь один. Однако постепенно финансовое положение улучшилось. Правда, оно попало под удар в 1861 году, когда румынское правительство в отчаянных попытках вдохнуть жизнь в мертворожденное государство конфисковало земли афонских монастырей, дававшие доход сто двадцать тысяч фунтов в год. Это действие, хотя и юридически необоснованное, не было беспрецедентным: само греческое правительство применило похожую практику в 1834 году при графе Каподистрии. Но тогда настолько большая часть Греции была еще Турцией, что афонские монастыри пострадали сравнительно мало, так как их владения были в основном на севере. Затем, в 1878 году, Святая гора ступила на новый этап своей истории, когда впервые ее автономия была признана международным соглашением в Берлине.
Невзгоды, постигшие Афон впоследствии, и их окончательное и удовлетворительное разрешение так переплетены с политикой царской России в отношении Средиземноморья, что речь о них пойдет в Главе XI. После Великой войны[51], которая закончилась для Греции катастрофой, греческое правительство, столкнувшись с проблемой поддержки для полутора миллионов перемещенных беженцев, конфисковало всю земельную собственность в королевстве. Вместе с остальными собственниками, среди которых были британские подданные, пострадали и афонские монастыри. Но эта мера компенсировалась – в 1926-м греческое правительство пообещало выплатить разумное возмещение – правда, до сих пор не выплатило. Наконец в 1927 году в конституцию Горы, опирающуюся на девятивековую традицию, вошла ратификация греческого суверенитета. Следовательно, можно описать административный аппарат Горы как, вероятно, окончательно сложившийся.
Правила жизни, или, точнее, устав, который предписал в 969 году Афанасий и переняли образованные позднее учреждения на Горе, не был оригинальным: шестнадцать его положений полностью совпадали с теми, что сформулировал в начале IX века Феодор, настоятель Студийского монастыря святого Иоанна в Константинополе. Идеал Феодора окрасился и латинской идеей полезности. Под его эгидой, как полагают, было систематизировано курсивное письмо, заменившее унциал и имевшее пропорционально такое же влияние на распространение книг, как потом изобретение печати. Потому занятия каллиграфией и живописью были вменены афонским монахам с самого начала. Запрет на рабов, частную собственность, на роскошную одежду и изысканную еду, на кафе и дома терпимости был общим для обоих уставов. Два последних пункта указывают на огромный размер, до которого, даже в черте перенаселенного столичного города, могли в то время раздуться монашеские учреждения. В параграфах, касающихся рабства, нет ничего гуманистического. Слишком большое количество домашней прислуги осуждалось исключительно как роскошь.
Интересно также заметить, что уже во времена Феодора было предписано строгое исключение женского пола, которое сохраняется в XX веке и обеспечивает Горе больше всего известности. Феодор писал, а вслед за ним в менее поучительных терминах Афанасий: «Не иметь никакого животного женского пола в домашнем употреблении, ибо ты целиком отказался от женского пола, будь то дома или в поле, ибо никто из святых отцов не имел их, и природа в них нужды не имеет. Пусть тебя не везут лошади и мулы без необходимости, но ходи пешком, в подражание Христу. Но, если есть нужда, пусть животные твои будут жеребенком осла». Жесткие слова – навсегда обречь отцов и их друзей на мулов. Но как Феодор, так и после него Афанасий едва ли мог предвидеть, что эти слова с такой нелепой непоследовательностью будут применяться в поздневизантийском христианстве к ста двадцати квадратным милям плодородной земли. К середине XI века не устраивали уже и стада коров на Горе; главным образом на том основании, что Карея грозила превратиться в центр торговли. Поэтому ввели правило о том, что рынок будет только раз в неделю.
Традиция называет другой источник этого правила о женщинах. Говорят, императрице Пульхерии, когда она основала монастырь Ватопед, немедленно велела удалиться Богородица, возмутившись, в духе человекоподобных греческих божеств, этим посягательством на ее территорию. Есть сведения, что Стефан Душан, король сербский, взял с собой в паломничество на Афон свою королеву. Однако это исключающее женщин правило неукоснительно соблюдал турецкий наместник более поздних времен, чей гарем оставался неприкаянным в Константинополе, пока не закончились два года его службы. Первое в истории нарушение удалось совершить лишь англичанке, леди Стратфорд де Редклифф[52]. Как писал позднее сотрудник посольства в Константинополе, ей следовало быть осторожнее.
С приходом идиоритмической системы и частной собственности неподдельно мистический путь к Богу осложнился трудами и этическими нормами. Именно особножительные монастыри сделали вклад в интеллектуальное возрождение – основание школы и печатни, – ознаменовавшее собой XVIII век. Сегодня с точки зрения чистоты и порядка такие монастыри зачастую лучше содержатся и, когда им позволяют ресурсы, активнее других занимаются благотворительностью. Иверский монастырь, под чьей крышей был наш приют, до конца XIX века, когда отпала необходимость, содержал лечебницу для прокаженных. И именно этот монастырь в 1880 году подарил патриархату большое и ценное здание огромной греческой школы из красного кирпича, что возвышается над самым многолюдным кварталом Стамбула. На само здание пожертвовал 3636 фунтов другой афонский монастырь – Ватопед.
В XIV веке изменения проявились в том, что была упразднена должность настоятеля в пользу двух доверенных, известных как эпитропы, которым помогал совет старейшин. Даже в тех монастырях, где сохранялся общежительный уклад, полномочия настоятеля стали теперь ограничиваться похожим органом; хотя в духовных делах его власть была усилена. Эти условия по большей части существуют и сегодня. Должность настоятеля пожизненная. Советников в некоторых монастырях он выбирает себе сам, в других – отцы на общем заседании. В особножительных монастырях монахи делятся на два ранга, и старейшин выбирают только из высшего. Они часто держат у себя в кельях учеников, которых воспитывают, чтобы те пошли по их стопам после их смерти. Но в разных монастырях по-разному.
Однако заметно общежительные и особножительные монастыри отличаются друг от друга методами финансирования. В первых до конфискаций был обычай отправлять монахов в качестве надзирателей, обеспечивавших, чтобы прибыль от различных хозяйств и плантаций в собственности монастыря на материке добралась до места. Затем эти средства отправлялись в общую казну. Во вторых поместья ежегодно выставлялись на аукцион среди старейшин; и те, кто предложил наибольшую сумму, заплатив солидную часть в казну, могли зачастую, с помощью дешевого албанского труда, обеспечить себе стопроцентную прибыль, покрывающую расходы. Более молодые монахи и те, кто был низшего ранга, получают небольшую плату за свои услуги по содержанию монастыря, им дают вино, два фунта хлеба в день и иногда овощи. Одежду, книги и дополнительную еду они должны покупать сами. Ясно, что эта система, хоть и хороша в благополучных условиях, не приспособлена к коммунальному хозяйству. И в напряженные времена всегда получалось так, что многие особножительные монастыри были обязаны перестроиться в общежительные. Пример такого положения в настоящее время – монастырь Ставроникита, который, хотя в 1926 году официально объявил о своем предстоящем закрытии, вместо одной имеет пятнадцать кухонь и столько же относительно богатых старших монахов.
Щедрость греческого правительства тем не менее наделяет афонское сообщество привилегиями, которые в некоторой степени улучшают финансовое положение, совершенно не отчаянное, но неудовлетворительное по сравнению с благополучием довоенных лет. Монастыри свободны от налога на наследство. И весь ввоз и вывоз не облагаются таможенными пошлинами. Одних только их по подсчетам семьдесят миллионов драхм ежегодно – а это приблизительно 194 500 фунтов, – таможенные налоги на которые непременно лишают солидных сумм бюджет страны, где едва наберется семь миллионов населения. Монастыри сейчас живут за счет своих поместий на Горе плюс доходы с прошлых вложений. Вот две цифры для примера: в 1925 году было экспортировано 268 тонн орехов, вдобавок к вину, маслу, древесине и углю. И подсчитано, что одна только Лавра получает годовой доход в 2750 фунтов от своих лесов. Специальные лесопосадки считаются чрезмерными. В свете чего можно заметить, что один австрийский эксперт в ходе недавней инспекции выразил мнение, что облесение идет столь же успешно, как в любом другом месте Европы. Оценить общие годовые расходы каждого монастыря по отдельности трудно. Для Иверского монастыря они оценивались до войны между шестью и семью тысячами фунтов. Но сейчас, как с болью на следующее утро сообщил нам эпитроп, значительно меньше. Русский монастырь сейчас подсчитывает, что с шестьюстами населяющими его монахами годовой расход можно снизить самое меньшее до 13 700 фунтов.
Оставив в стороне несколько сложные установления, регулирующие связь более мелких общин – скитов и келлий – с правящими монастырями, осталось сказать несколько слов о центральном управлении в Карее, начала которого, как было показано, восходят ко временам до Афанасия. 10 мая 1924 года Священный Синод Горы после чрезвычайного заседания представил греческому министерству иностранных дел – важно, что именно этому органу, – окончательный вариант Афонской конституции в том виде, в каком он до них дошел. Теперь она была ратифицирована греческим государством и включена в текст Конституции Греции. Следующие наиболее важные пункты могут служить иллюстрацией к основам государственного управления в наше время:
Никто, кроме двадцати правящих монастырей, не может иметь собственность на Горе.
Увеличение числа или изменение статуса монастырей не разрешается.
Все, кто принимают монашеское служение на Горе, считаются греческими подданными.
Эти статьи касаются трех иностранных монастырей: русского, сербского и болгарского. Но весь их смысл будет понятен только по прочтении главы XI.
Правосудие осуществляется управлением монастырей, кроме уголовных дел, которые передаются в светские суды в Салонике.
Представитель государства Греции на Афоне должен соблюдать указания Священного Синода, если они не противоречат настоящей конституции.
Любое решение Синода, которое не противоречит конституции, обязательно для монастырей.
Управление имуществом монастырей поручается братии каждого отдельного монастыря.
Собственно правительство Горы, которое без перерыва функционирует дольше, чем любое другое в истории, подразделяется, как и другие, на законодательный орган, или Священный Синод, и исполнительный, или Священную Эпистасию. С последней мы уже знакомы.
Священный Синод состоит из двадцати членов: каждый монастырь отправляет 1 января представителя, который будет занимать эту должность двенадцать месяцев. Они располагаются каждый в своей конакии, которые содержат в Карее монастыри, одна из которых, как мы вспомним, была сценой нашего визита к Евлогию. Синод отвечает за безопасность в монастырях и поддержание порядка; имеет право допрашивать всех, кто прибывает на Гору; и изгонять тех, кого сочтет нежелательным. В случае преступного деяния светская власть не может вмешиваться без его согласия. Он должен санкционировать выборы и назначать на должность всех настоятелей и эпитропов. Наконец, его вмешательство в хозяйственные дела какого-либо монастыря, хотя и неотвратимо, если инициируется, разрешается лишь в самых исключительных случаях.
За исполнением решений Синода следит Эпистасия, ведущая свое существование с хрисовула Константина IX Мономаха, то есть с 1046 года. Ее организация завершилась в 1779 году, при патриархе Паисии. Двадцать правящих монастырей делятся на пять групп по четыре. Эти группы выбираются ежегодно, каждый монастырь внутри группы присылает уполномоченного, которого выбирают за «опыт, образование и ораторские способности». Кроме протэпистата, такой представитель может, если есть желание, представлять свой монастырь еще и в Синоде. Эти четверо владеют четырьмя четвертями составной печати общины, оттиск которой они должны ставить на всей корреспонденции Синода. Их председатель – протэпистат и главный монах сообщества, но может быть членом только главного монастыря из каждой группы. Они также исполняют нечто вроде обязанностей мэра: отвечают за чистоту и освещение улиц в Карее, занимаются общим здравоохранением, регулируют цены на продовольствие, запрещают открывать лавки во время всенощной, в воскресенье и во время официальных праздников, и строго надзирают за приготовлением скоромной пищи по средам, пятницам и другим постным дням. Они должны поддерживать должные приличия: не допускать песен, театральных постановок, шарманок, курения, непотребств и пьянства. И, как мы обнаружили впоследствии, обязанности эти вовсе не синекура. При необходимости Эпистасия действует посредством синодальной гвардии, а в крайних случаях прибегает к последнему средству – государственной полиции, – здесь есть небольшое подразделение под началом одного соскучившегося полицейского. В ведении последних находится крошечная тюрьма в Карее, время от времени населяемая благочестивыми контрабандистами.
На мысу около 5000 монахов. Эту цифру можно сравнить с доступными данными прошлых эпох. К 1489 году в одних только монастырях, не считая приписанных к ним келлий, было 2246 монахов. Это число в конце XVII века выросло примерно до 4000. После Революции осталось только 1450. В 1849 году было 3000; в 1903–3260; хотя общее монашеское население Горы, включая монахов, живших вне монастырей, к тому времени насчитывало 7432 человека. В 1913 году общее население внутри монастырей выросло до 3742; а считая живущих вне их упало до 6354. Сегодня, при общем числе в 5000, монахов стало меньше главным образом благодаря русским, которых после войны стало более чем на 1000 меньше. Разброс цифр для Лавры покажет невзгоды, с которыми столкнулся отдельный монастырь. Вначале, при Афанасии, монахов там было 80, и это число немедленно увеличилось до 120 при возникшей финансовой поддержке императора Иоанна I Цимисхия. В 1046 там было 700 человек; в 1489 году – 300; а в 1677 и 1678 годах разрыв между 600 и 450. В связи с Революцией число насельников уменьшилось до 60. В 1903 году увеличилось до 165. Теперь они вернулись приблизительно к первоначальному числу, около 100. Послушников на Гору принимают в целом от 100 до 150 в год, не считая 40 или 50 русских.
По этой статистике будет видно, что Гора никакой не нарост на политическом теле Европы, а организм, где жизнетворные побеги сильны так же, как когда их только посадили. И может возникнуть вопрос: а какого рода притягательностью обладает монастырь для человека XX века? Циник, материалист и тот, кто похваляется своим здравым смыслом, ответят: праздность и укрытие. И они даже не совсем неправы. Но их восприятие лишено остроты. Учреждения не могут процветать тысячу лет на одних лишь подобных идеалах.
В составе человека есть тело и есть разум; так же и с животными. И есть еще кое-что, чего у животных нет. Что – сущность всякого истинного удовлетворения – принимает форму поиска. В ком-то этот импульс пренебрежимо мал. А иным он диктует весь путь существования. Последних в целом два вида. Есть гуманисты, которые держатся за полноту жизни, и их вера прочно покоится на том, что мирская добродетель земли одобряет их желания. Для них их Абсолют неотделим от того союза физического и трансцендентного, который язык определяет как Красоту. Во-вторых, есть те, для кого никакая физическая интерпретация, ни один канал, кроме прямого, не может быть достаточным. Это религиозные люди, чья цель обретает форму в Боге. Грань между этими двумя типами размыта. Но они тем не менее представляют основные виды человеческого темперамента.
Ясно, что для первых, гуманистов, религия зачастую не будет значить ничего; и что ни при каких обстоятельствах она не вызовет у них те эмоции, которые возбуждает у вторых. Но трагедия современного обращения заключается в том, что для вторых, инстинктивно религиозных, стремящихся к Абсолюту за пределами земного, зачастую не существует религии, адекватной направлению их воображения. Так получается, что у тех и других – тех, кто вдохновлен землей, и вдохновленных небесами, – возникла не просто неприязнь к христианству, но активное отвращение. Родилось оно из того мнения, для гуманистов, что религия любого рода умаляет человека, отвращаяя его от самого себя; для религиозных – из лицемерных речений и вялых сказок, в которых, как сообщает им память, задавлены и растворены эмоции детства.
Чтобы приблизиться к психологическому пониманию этих забавных добрых людей, афонских монахов, необходимо отринуть, пусть лишь на время, зуд этих предрассудков. Пусть гуманист поймет, хоть он и атеист, что религиозные в конечном итоге ищут того же, что и он, только другими путями. И пусть религиозный, если он агностик, представит себе другое христианство, совершенно далекое от того, которое расширялось и искажалось в течение четырех столетий несродной ему логики; христианство, еще не сформованное латинским материализмом для удобства организации; не истерзанное гражданскими войнами, не изрытое подкопами сектантов и не балансирующее между государственными партиями, как булыжник на иголке; а единственная тропа исследования, не затуманенная сомнительной этикой и священным шантажом, к вечному Эльдорадо. Таким было победившее христианство и таким, на Святой горе, оно осталось.
Негибкий подход, страсть «единения с природой Бога» принимает, в своих самых ярких проявлениях, форму мистицизма. И на Афоне именно мистик оставил свой след, наделил сам воздух своими щедротами. Для него к чистому созерцанию прибавляется помощник, такой же, какого гуманисты находят в красоте: «Отказываясь обольщаться удовольствиями чувственного мира, он вместо них принимает наслаждение избегания боли и становится аскетом; такой тип сбивает с толку убежденного натуралиста, который, прибегая к презрению – этому излюбленному средству для сбитого с толку разума, – может лишь считать его больным»[53]. Для некоторых очевидна добродетель боли, божественность человеческого страдания, для других нет. Но можно указать аналогию в противоположной сфере; ведь мало кто станет отрицать, что величайшими художниками мира были именно те, кто ее испытал.
У мистика все чувства слиты в натиске непостижимого путешествия. Строки «Я слышал звучащие цветы и видел ноты, что сияли»[54], – литературное свидетельство прошлого (XVIII века) и, насколько было известно читателю, выжимка из направления современной науки. Именно с силами мистиков посетитель Афона сталкивается, возможно, поневоле. Только раз Гора в этом отношении привлекла внимание современников. В XIV веке исихасты, как они назывались, заявили, что узрели путем непрерывного созерцания свет Преображения. Свет явился им потому, что они сидели, склонив головы к пупку, чем заслужили презрение последующих поколений. В последовавшем за этим споре за них вступился Николай Кавасила, архиепископ Фессалоникийский, искренний литературный толкователь явлений, которые осмеивались и объяснение которых уже и так вызывало недоверие. И получилось так, что в храме Протатон в Карее сохранился портрет этого практически единственного мистика поздневизантийской Церкви, чье имя осталось в истории. В его лице, которое словно бы писал французский импрессионист, можно прочитать немую историю Горы за тысячу лет.