Еще раньше тем летом я, с помощью моего учителя греческого, умудрился написать письмо Вселенскому патриарху Константинопольскому[38], главе Православной церкви, которому я был представлен лично. Окутанное многовековыми формулировками, где я выступал как «Его Божественного Всесвятейшества верное дитя во Христе», это письмо было отправлено дипломатическим пакетом, из опасений перед излишне любопытной турецкой почтовой службой. Ответ пришел тем же способом и добрался до нашего посольства в Афинах раньше меня. Там было сказано следующее:

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Достопочтенному господину Роберту Байрону, милость и мир Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа.

С радостью издав, мы прилагаем к настоящему письму и отправляем Вашей Чести патриаршую рекомендательную грамоту к Синоду Святой горы, о коей вы просили в письме от 20-го числа истекшего месяца.

Возносим молитвы о всяческом вашем успехе в научных изысканиях, о всякой милости Господа, Коий также пусть дарует вам годы, полные здоровья и радости.

1927, 26 июля.

Патриарх Константинопольский

Пламенный молитель Господа

За исключением последней фразы, написанной трясущейся рукой самого патриарха, и двух факсимильных логогрифов, письмо было напечатано по-гречески на пишущей машинке. В таком же духе было составлено письмо, адресованное Синоду.

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Святейшие эпистаты и антипросопы Синода Святой горы, возлюбленные чада Господа нашего Смиренномудрия, да пребудет с вашим Святейшеством милость и мир Божие.

Посетивший прежде ваше святое место ученый англичанин господин Роберт Байрон, пылко стремящийся там продолжить свои исследования византийского искусства, намеревается приехать туда с этой целью, в частности фотографировать фрески основных храмов.

Следовательно, мы посредством сей нашей Патриаршей грамоты к вашему Святейшеству с радостию настаиваем, чтобы вашим скорым соизволением ему был везде предоставлен подобающий прием и обхождение, и одновременно всяческая возможность фотографировать упомянутые фрески в течение всего времени его исследований там.

Да пребудет милость Господа и Его великая благодать с вашим Святейшеством.

1927, 26 июля.

Патриарх Константинопольский

Пламенный молитель Господа

Душа самого, вероятно, незначительного участника Британского Содружества Наций упивалась этими эвлогиями. Более того, туча миновала. Ибо патриарх предоставлял практический предмет той экспедиции, на которую другой участник выделил время и деньги по моим заверениями в ее целесообразности. Более убедительной рекомендации к этим скрытным независимым монахам, чем эта, из самого сердца христианства, никакая человеческая настойчивость добыть бы не могла. Второе письмо было составлено Греческим министерством иностранных дел; а третье, для моих компаньонов, митрополитом Афинским. Такой пакет, разумеется, должен обосновать нашу ценность во всех деталях для монашеского мнения.

Кроме бумажек, были еще материальные удобства: банки с хорошим средством от блох; пять дюжин четвертных фотографических пластин, на шесть кадров каждая, для пейзажей; романы Элинор Глин в издании «Таухница»; и небольшой разговорничек, внешне напоминающий Библию, чтобы заткнуть пробелы в моих языковых познаниях. Наступила суббота. Чемодан, вещевой мешок, седельные сумки, ящик с сифоном и портфель засунуты в окно Пражского экспресса. И в половине седьмого мы отъехали от вокзала Ларисса. Моим соседом по купе оказался ожиревший грек, который взял с собой ужин в сумке и уже успел заполнить весь вагон парами порченного смолой вина[39]. Поэтому я был рад искать убежище в вагоне, где ехал американец по имени Мартин – в течение нашего краткого трехдневного знакомства я пытался безуспешно разубедить его в том, что искусство эпохи Перикла непогрешимо.

После ужина – этой пародии на еду – жирный грек, чье пойло теперь превратило купе в анатомический театр, водрузил свои округлые телеса на нижнюю полку, зарезервировать которую стоило мне накануне четверть часа риторических упражнений. Я предъявил билет; захватчик был вынужден взобраться по ковровым ступеням наверх; а проводник, спотыкаясь о седельные сумки в попытках поменять белье, так запутался в простынях, что стал похож на нововоскрешенного Лазаря. После такого я спал с особенным наслаждением.

Рассвет забрезжил над болотами и низменностями Македонии, где там и сям виднелись домики с красными крышами – поселения беженцев. До Салоники доехали в восемь. Оттуда отправлялся лондонский поезд. Мы с Мартином «пришпорили» карету, запряженную двумя лошадьми, и поехали в гавань, где нам со ступеней «Медитерранеан Палас отеля» замахали три силуэта. Давно назначенная встреча состоялась. И вот, качаясь на волнах приветствий, компания была вся в сборе.

Впереди, как какой-нибудь мифический обитатель морей, вполоборота с довольным видом стоящий на носу древнего галеона, был Дэвид, руки в боки, взгляд доброжелательный – его по-настоящему звали Дэвид, не путать с псевдонимом товарища по одному из прошлых приключений; с одной стороны от него Рейнекер[40], тщедушный и бледный, сдерживающий вечный поток недовольства; с другой стороны – Марк, в брюках-гольф, дуновение искусственного вереска в иссушенной земле. Вместе с Мартином, оглушив его болтовней, мы предались завтраку, пока портье просил назвать имена наших отцов, а носильщик, узнавший меня с прошлогоднего приезда, изливал свои благословения на «мистера Роберта».

Явилась яичница на металлических сковородках. Пока мы ели, Мартин изучал собравшихся; я последовал его примеру и прибег к такой же отстраненности. Вот сидит Рейнекер, в некоторой степени отдельно от нас: почти не англичанин, интеллектуал, изучающий искусство в этом аспекте; финансово независим; он проистекал из собственного большого дома в Кенсингтоне, заполненного редкой строго по порядку расставленной восточной керамикой. Прямая противоположность Дэвиду – тот был одним из столпов жизни во дни баталий в школе: курение в уборной, распитие пива в сени герани в соседнем пабе; рявкал в громкоговоритель на мелюзгу в лодках; переставлял довольно скудную коллекцию египетских статуэток в угловом шкафу; а потом в Оксфорде: усердный антрополог, закопался в книги, или с фырчаньем несся по городу на автомобиле, который словно сделали для перевозки бурской семьи в глуши; всегда трезв, даже в подпитии; теперь, на пороге своей археологической известности, выкапывает глиняные обломки в Кише и Константинополе; или дома, чинной цаплей нарезающий круги в Хейтропе; монумент знаний; монолит невозмутимости. Третий – Марк, еще одно везение школьных лет: легкомысленная натура, обузданная целеустремленностью; гордость Шотландии, любитель болот и всего шотландского; натуралист по происхождению, художник по выбору; по складу одиночка; при этом светоч в компаниях; внимателен к внешности; экономный, но не прижимистый; и, кроме поездки на Шпицберген и месяца, проведенного в château одной французской маркизы, где подавали салат с гусеницами, никуда не путешествовал. Для него после четырех дней в Восточном экспрессе Ближний восток оказался сюрпризом.

Закончив завтракать, мы с Марком пошли в святую Софию, самую красивую церковь города, посмотреть мозаику XIII века[41], где сидит в одиночестве в нише приглушенного золотого сияния Дева Мария в шоколадном одеянии. Однако мы оказались не одни. Огромная толпа собралась почтить тех, кто пал в войнах, в которых участвовала Греция с 1912 по 1922 год. Шла служба, и нас, ничего не понимающих, оттеснили в какое-то огороженное, устланное коврами пространство. Там мы простояли в тесной толпе час, пока митрополит, в головном уборе, на троне проводил службу, а штатский сановник произносил бесконечное поминовение.

Салоника, избавленная от солдат, город настолько любопытный, насколько может предложить Европа. После того как его увековечил святой Павел, в последующей его истории выдающимся событием стало переселение туда огромной группы евреев, которые вместе с морисками были вынуждены бежать из Испании в начале XVII века, что повлекло за собой крах индустрий в этой стране. И по сей день еврейские женщины, рыжие косы собраны в узел и перевязаны лентами, взметывают свои пышные зеленые юбки на подножки трамваев и автобусов; по сей день они выкрикивают ругательства, которые для современных испанцев звучат как для нас самые веселые пассажи из Шекспира: «Что ж это, матерь Божья, сэр кондуктор, полагаете, сие достойная награда за две драхмы? Боже ж ты мой, каков плут! Я тебе что же, курица, чтобы ощипывать?» и так далее. До сих пор евреи всех мастей заполняют улицы современных городов, от торговца из Уайтчепела, у которого котелок своей формой изысканно подчеркивает изгиб носа, до елизаветинского раввина, в меховой шапке, облаченного в пурпурный кафтан, отороченный высоким меховым воротником. С 1912 года, когда город снова перешел к грекам, он вернул себе какую-то часть своей важности в торговле, славы своего рынка по всему средневековому миру. Во время нашего там пребывания шла подготовка к возрождению этой институции. Городские власти занялись возведением портовых сооружений. И, разумеется, стройка добралась к колоннаде отеля одновременно с нами. У нас под окнами не переставая гремели тачки, смешивались между собой грохот, брань и звон лопат. Дул сильный ветер. И по всей гостинице каждый свободный дюйм был покрыт строительной пылью. Марк, дремавший в полдень под шум боевых сцен, мечтал оказаться сейчас в Хайленде.

Днем к нам пожаловал с визитом знакомый, живший в городе. Это ему я был обязан своим единственным представлением в салоникском обществе в прошлом году. Несмотря на полное отсутствие связи с Дальним Востоком, он в последнее время умудрился занять должность японского консула, и, когда повез нас осматривать Британское военное кладбище, Восходящее Солнце реяло над автомобилем, как знамя на турнире. Позднее мы посетили ужин на крыше гостиницы, где цыганский оркестр под страстным руководством древнего русского играл джаз.

В лихорадочном порыве беседы я спросил:

– Здесь до сих пор много евреев?

– Да, – ответили мне. – Например, я, а еще граф Морпурго на том конце стола.

Радостно начавшись таким вот образом, вечер перешел на более безопасную тему американских автомобилей. Затем наконец возникли пересечения между нашим столом и тем, за которым сидел губернатор Македонии месье Бубулис. Его превосходительство сопровождали две дамы: жена его брата мадам Кодзиас[42], проведшая свои самые впечатлительные годы в женской школе близ Уокинга и теперь питавшая невыносимую ненависть к Британии; и дама из Александрии, на пальцах которой пропорциональные фигуре бриллианты балансировали, как голубиные яйца. С нею мы пустились танцевать, а точнее, поочередно не давать друг другу споткнуться о желоба и водостоки. В полночь мы переместились за город, где трусили по вымощенным дорожкам: губернатор никогда не отходил ко сну раньше шести часов утра. На следующий день мы пили чай с мадам Кодзиас в Резиденции, где останавливался Георг I в тот свой приезд, когда был убит. Мы узнали, что в этом году она развелась.

На следующий день, пробужденный дорожно-ремонтным грохотом, я пробирался через потрепанные будки городка беженцев в гору в поисках древностей. Там я еще раньше углядел, сидя на плюшевом диване и скосив глаза, небольшое изображение Девы Марии, с нимбом, отделанным драгоценными камнями, которое с тех пор, воспроизведенное в Burlington Magazine, перешло во владение куратора Музея Виктории и Альберта с выгодой в 566,6 процента. Сейчас, кажется, можно мало чего там найти. В сопровождении нескладного левантинца, представившегося Айком, я напрасно проникал на кухню к туркам и в спальню армян на задах. Однако позднее тем же утром Дэвиду в том же сопровождении удалось с величайшей секретностью и за огромную цену купить практически доисторическое майоликовое блюдо, а также нечто, что представлялось единственными целыми изделиями византийского гончарного искусства в мире. Дэвид, откопавший множество осколков такой керамики на Константинопольском ипподроме, поставил себе цель стать единственным по ним авторитетом. Поэтому по возвращении в гостиницу он издал победный клич. Тем временем я, избавившись от большей части волос, приобрел пару сандалий, запас сигарет и консервный нож. После обеда и последовавшего за ним оцепенения мы объявили время выезда.

Затем был скандал с портье.

– Известно ли вам, – обратился он к Дэвиду, возмущаясь сваленной в холле кучей завернутых в газеты черепков, – что я знаком с вашим антикварным агентом уже два года и он мошенник?

– Известно ли вам, – ответил ему Дэвид, – что я знаком с вами два дня и вы мне очень противны?

– Благодарю.

Наконец багаж нагромоздили на тележку, и начался последний этап намеченного путешествия. Небо над головой было черно, у края дороги на прохладном ветру поплясывали корабли, крупные капли воды неспешно и некстати падали нам на панамы. Вдалеке на набережной выделялась знаменитая Белая башня, одноименным цветом на чернильном фоне; а над ней, от мрачного горизонта воды до цвета изюма вершин на материке, сверкала радуга. В конце концов всё и все успешно погрузились на борт. И в половине восьмого, в грозовом сиянии, что отбрасывало чудесные отсветы на окружающие холмы и на ставший теперь огромным город, увенчанный крепостью, мы отплыли из гавани, сидя на закоптелых бухтах канатов на корме «Навсикаи».

Стюард, беспокоясь о комфорте своих единственных пассажиров первого класса, перечисляя блюда на ужин, по-куриному махал руками, объясняя слово κοτόπουλο. Еще он с гордостью указал на сапсана, которого подстрелил в Кефалонии и который теперь стоял с расправленными крыльями на покрытом лишайником бревнышке, украшая центральный стол.

И вот, после того как мы целый год всё планировали и перепланировали, наступили последние часы. О том, что мы всё еще на земле, нам напомнила внезапная остановка двигателей «Навсикаи» – милостью удачно спокойных стихий мы час проторчали посреди моря. За последней бутылкой пива мы попрощались с этой последней соломинкой нашего мира. Мы поспали. А едва рассвело, в обрамлении холодного круга иллюминатора возникли темные очертания длинного пальца суши, испещренного еще более темными тенями ложбин и извилистых заливов. На его конце, уступчатым силуэтом на фоне холодно сияющего неба, из бледного серого моря высился огромный пик. Когда солнце огненным шаром поднялось над кромкой мира и согрело холодный свет, этот силуэт сменил цвет на дымчато-розовый. Там и тут у кромки воды или наверху среди лесов сверкали белые пятнышки монастырей. Святая гора! И мы здесь пилигримы.

«Навсикая» приближалась к берегу, и пик скрылся за высоким полукругом небольшой бухты. В самой ее глубине, почти невидимыми карликами среди поросших деревьями окрестностей, стояли несколько домиков. То был порт Дафни. К нам подошли две лодки – в одной из них греческий полицейский потребовал наши паспорта. Он намекнул, что сперва их нужно отвезти в Карею, столицу Горы, а мы должны подождать здесь внизу. Однако письмо из Министерства иностранных дел заставило его умолкнуть. Вся эта его назойливость была нововведением, ценой того, что греческое правительство ратифицировало автономию сообщества и его конституцию, самую старобытную в Европе. Наконец мы рывками, знакомыми мне лучше, чем остальным, а потому для меня более ощутимыми, вместе с багажом спустились по трапу и догребли до суши. В прошлом году нас приветствовал отец Бонифатий, доверенный начальник гавани от монастыря Ксиропотам, которому гавань и принадлежит. Ныне, однако, его сняли с этой должности.

Мы избавились от полицейского, и оставалось побыстрее переместиться в Карею – деревню-столицу в двух с половиной часах езды по другую сторону гребня. этот гребень, сорок миль в длину, самый северный из трех пальцев, которые искалеченной рукой вдаются в море с северо-восточного угла греческого побережья. Именно там мы должны были представить правительству Горы наши рекомендательные письма, чтобы взамен получить другие, без которых ни один монастырь не сможет оказать нам гостеприимство. Мы приглядели двух мулов, привязанных к дереву, чей хозяин, албанец в тарелкообразной соломенной шляпе, сообщил нам, что мы можем взять только одного. После нескончаемого спора выяснилось, что на самом деле никаких настоящих препятствий к тому, чтобы мы взяли обоих, нет. Их подвели к деревянному сарайчику около пристани и нагрузили.

Мы с Марком пошли впереди; он, охотник до мелких созданий, бросался на странных бабочек, тлю и навозных мух; я глазел на листья олив, поблескивавших, как канавки на копейных наконечниках, над морской синевой.

Мощно сияло солнце, а крупные белые камни, которыми вымощены все афонские дорожки, петляли по оливковым рощам и кленовым и каштановым лесам; по тенистым мостам через несуществующие реки; мимо одиноких святилищ и мраморных чаш, что ловят ледяные горные потоки к усладе путника; на каждом – крест или легенда о каком-нибудь святом. Через три четверти часа мы, запыхавшись, остановились у обнесенного колоннами входа в Ксиропотам – большой монастырь, куда пока еще не имели права войти. Тем не менее привратник, лукавый старик-монах, на нашу просьбу налить воды налил нам еще и узо.

– О! Как вкусно! – сказал я. – Гораздо лучше, чем в Салонике.

– Ха! Да в Салонике лимонад, а не узо.

Мы неохотно поплелись дальше; а когда поднялись на верх гребня, три тысячи футов высоты, среди сосен и елей, впервые увидели внизу, на засаженном садами плато, Карею, а в отдалении море. Когда мы через полчаса оказались на ее узких улочках, там царила оживленность, почти веселье. Магазины были открыты; в ресторанчиках толпились черные фигуры, в облачении и при бороде, жевали за деревянными столами. На улицах у разноцветных одеял, фруктов и овощей, потников и седельных сумок кучковались торгующиеся монахи в самых разных одеяниях, от нищенских обносков до soigné[43] шелковых облачений высокопоставленных стариков, обладающих властью в своих монастырях или в столице. Это был базарный день. И город выглядел совершенно не так, как обычно. В прошлый раз даже солнце едва светило, когда мы оказались на извилистых, увитых виноградом улицах, по которым ни разу не прокатилось ни одно колесо, лишь какая-нибудь мрачная медленно шествующая фигура то и дело распахивала глаза на стук копыт. Даже и теперь не было женских сплетен, детских игр и животных забав. Может, только кошка могла прокрасться или вдали курица в постыдном уединении приглушенно квохтала над свежеснесенным яйцом.

Багаж сгрузили на пол в единственном трактире, где несколько групп монахов, из сельской местности, сидели за обедом. Пока Марк и Рейнекер осматривали содержимое кастрюль на кухне – мясо настолько неаппетитного вида, что порадовался бы воинствующий вегетарианец, – мы с Дэвидом пошли знакомиться с губернатором, господином Лелисом, к которому у меня было письмо от генерала Франдзиса. Мы обнаружили маленького добродушного человека, сотрудника Министерства иностранных дел, который три месяца тому назад был отозван со специальной миссии в Париже и занимал теперь эту одинокую должность. Беседа была ему явно приятна, и мы обсуждали здоровье внешнего мира, судьбу Сакко и Ванцетти и угасающее владычество чарльстона. Лелис рассказал нам, что первый месяц ему здесь нравилось. Затем недостаток осмысленного общения стал действовать ему на нервы. Не так давно он хотел взойти на вершину, но не дошел, так как от высоты у него зазвенело в ушах и пошла носом кровь. Затем, чтобы мы испугались, он сочинил легенду о воображаемых пропастях, представив последнюю тысячу футов опасной глиссадой, где один неверный шаг означал смерть. Так как там и ярда не прокатишься, не зацепившись за уступчатые вертикальные скалы, его история меня не тронула.

Мы вернулись к обеду, который всё-таки спасла лишняя бутылка пива. А потом мы легли спать, расстелив пальто на балконе, увитом оранжевыми цветами, похожими на граммофонную трубу, откуда открывался вид на оливы и кипарисы. Внизу виднелось море, а вдалеке вершина, серая с белым над высшей точкой хребта, закручивала спиралью и отпускала восвояси каждое заблудшее облачко, что появлялось в чистом небе. Пока мы дремали, по нашим ногам прошла кошка, неся во рту чьи-то искореженные внутренности, – по тому, как аккуратно она их держала, было ясно ее намерение сохранить их для следующего раза; за ней по пятам следовал недоразвитый котенок. В четыре мы встали, добыли несколько писем на почте, где всё еще на всех ящиках красовались звезды и полумесяцы Османской империи, и отправились в полицейский участок. С самого начала озадаченный двойными фамилиями Марка и Дэвида, полицейский чуть не упал в обморок от напряжения, с которым выпытывал наши профессии. Я сообщил ему, что профессий мы не имеем. Я обычно так и делаю, потому что зачастую лучше не сообщать, что ты труженик пера. Вспомнилось, как в Смирне я полчаса задерживал полный корабль нетерпеливых пассажиров, потому что отказывался раскрыть, чем я полезен миру, чего требовали даже там. Мы с турком соревновались в спокойствии, и дошло до полного impasse[44]. Решение нашел лишь потерявший всякое терпение француз, который вырвался вперед и вскричал с ненавистью и презрением: «Rentier? Vous êtes rentier?»[45] На что я подтвердил, что дохода моих родителей хватает на хлеб с маслом и слугу, который его подает.

Похожая ситуация намечалась и теперь.

– У нас нет занятия, – сказал я. – Но напишите что вам угодно.

– Что?

– У нас нет занятия, но вы можете, если вам угодно, их выдумать.

– ?

– Электрики, маляры, шоферы такси, солдаты, банковские клерки, священнослужители, хозяева кафе, археологи… – предложил я на выбор.

– Вы все археологи?

– ВСЕ.

И он записал:

«Археолог.

Археолог.

Археолог.

Археолог».

Затянув потуже галстуки, мы подошли к зданию Синода. Для меня, ответственного перед Дэвидом за планируемую публикацию, это был критический момент. Местопребывание правительства находилось в двухэтажном доме с широкой крышей, оштукатуренном, малинового цвета, которое стояло меж двух двориков, среди клумб с мальвами и подсолнечниками. Дворики соединялись друг с другом проходом. Поднявшись по деревянной лестнице, я вручил наши письма одному из стражей Синода, который был одет в старинный национальный костюм: белые чулки, льняной килт в складку, вышитая куртка, расширенные книзу полотняные рукава и красная шапка, украшенная серебряными орлами Православной церкви и буквами Α. Ο., то есть Ἅγιον Ὄρος, что означает Святая гора. После недолгого ожидания нас провели в вытянутую комнату. Напротив двери, у стены, прорезанной тремя окнами, за столом сидел секретарь в черном облачении. А рядом с ним, на коричневом деревянном троне, Протэпитстат, избранный глава всего сообщества, – в этом году им был отец Даниил из Иверского монастыря, степенный, тихий, в очках. Вдоль стен стояли широкие турецкие диваны. Большинства членов Синода, представителей всех правящих монастырей, общим числом двадцать, не было, на местах некоторых из них высились горы писем. Когда мы сели, нам подали кофе и рахат-лукум, я поддерживал неловкий разговор с монахом, которого помнил, но не по имени. Наконец, в пылу вдохновения, я спросил, видели ли они портфолио профессора Милле[46]. Нет, посетовали они, хотя он пользовался их гостеприимством по нескольку месяцев подряд, ни один экземпляр до них не добрался. Я предположил, что он ждет, пока не будет закончена вся серия.

– Я принесу.

– Мы пойдем вместе, – сказал Протэпистат Даниил, поднимаясь. Он пошел впереди со своей палочкой с серебряным набалдашником в руке, за ним последовал синодальный страж, этакий Рип ван Винкль. Когда наша процессия шла по улицам, монахи, сидевшие на корточках возле своего товара, вскакивали на ноги. Вернувшись с тяжелым томом, мы пустили его по рукам, а секретарь отдал нам синодальную грамоту, которую написал на бумаге с напечатанными орлами византийских императоров. Я смиренно просил, чтобы наше желание фотографировать фрески, которое готов был удовлетворить Его Всесвятейшество патриарх, было бы упомянуто для убеждения отдельных монастырей. Секретарь сказал, что это уже сделано. Четыре члена Эпистасии, исполнительного комитета парламента, извлекли из футляров четыре части печати, заново созданной в 1912 году, когда, после 482 лет магометанского подчинения, Гора вернулась под христианскую власть. Секретарь прикрепил части печати к ручке, поставил оттиск на письме, позолотил и всё вместе сложил в конверт, который вручил нам. С поклонами и разнообразными благодарностями мы гуськом вышли.

Албанский погонщик мулов, как ему и было указано, ждал нас на улице, более того, ждал он целый час. Вопреки его ругательствам, мы снова отправились к губернатору. И он тоже, с парализующей неторопливостью, которая характеризует деятельность левантских клириков, написал нам циркулярное письмо. Погонщик мулов меж тем закричал снаружи: багаж был погружен. В очередной раз остановившись купить две седельные сумки в веселенькую полосочку, куда погрузили сифон и многочисленные разрозненные книжки, мы наконец вышли из города на тропу, спускавшуюся по направлению к морю. Через пять минут мы уже оказались около дома с балконом, окруженного огороженным садом, и подошли к нему под сень раскидистой древовидной мальвы, покрытой цветами, знакомыми по ее полевой разновидности.

Таков был конак Лавры: Лавра – монастырь, а конак на афонском наречии означает резиденцию монастырского представителя в управляющем органе. На этот раз представителем был отец Евлогий, в прошлом году отнесшийся ко мне с большой добротой. Я писал ему из Афин сообщить о своем приезде, и он к нему подготовил и губернатора, и Синод, а также отрядил двух мулов для встречи нас в Дафни. Узо, кофе, холодная вода и глико – недооцененное варенье из черешни, винограда или апельсинов, слишком жидкое, чтобы заслуживать названия джема, – были поданы на подносе, к недоумению остальных, не знакомых с ритуалом обслуживания. Однако поздравления от нашего гостеприимца с моими успехами в греческом языке прервал погонщик мулов, чье терпение уже было на исходе. Мы с сожалением распрощались, пообещав встретиться вновь. Мы все оседлали мулов и два часа ехали вниз среди деревьев и кустов. Над нами вершина, оставленная окружавшими ее облаками, вдавалась в небо, и с приближением вечера ее обнаженный скальный пик пылал сначала розовым золотом, а потом загорелся глубоким красным пурпуром. Наконец показался под нами у кромки моря Иверский монастырь, обратив свои желтые и шоколадные балконы к лесистым скалам, с которых мы спустились.

Когда мы добрались, внезапно стемнело. В суете разгрузки погонщик ненароком отдал Дэвиду семьдесят пять лишних драхм сдачи, которые мы без зазрения совести оставили себе, учитывая, сколько лишнего он с нас содрал. Тем временем меня позвали внутрь, так как прибыл белобородый эпитроп в шуршащем крепдешине и высокой цилиндрической шляпе – такие надевали все монахи на публике поверх завязанных узлом неостриженных волос – с ним я побеседовал на диванчике у окна. Комната, где мы оказались, освещалась висящей в центре лампой и была увешана странными, в трещинах, портретами иностранных царственных особ, в основном позднейших российских, но также, рядом с портретом кого-то в парике и треуголке, там были Кайзер и Эдуард VII. Наконец, посреди рассказа о том, как английский самолет во время войны приземлился на паркоподобную полосу травы между монастырем и морем, пригласили к ужину. Еда была хороша, а вино, как предупредил нас хозяин, ударит в голову, если выпить слишком много. Марк делал ему знаки, что вино уже ударило в голову мне, и в результате весь остаток вечера в мой бокал недоливали. Возвратившись в спальню, мы расстелили простыни и разложили подушки на двух железных кроватях и нескольких просторных диванах. День выдался утомительный. Всем нутром ощущая странность, мы впервые уснули на Святой горе под лягушачью болтовню и порханье подпалившихся опьяневших мотыльков.