Когда лодка гостя прыгает вверх-вниз по волнам усилиями какого-нибудь жизнерадостного восьмидесятилетнего старика, чья заостренная тень в сияющем на воде солнце напоминает шлем испанского кавалериста, видно, что мыс Афон состоит из мрамора. И отвесные скалы наверху, и камни под водой, испещренные желобками и стоящие словно столбы под невероятными углами, имеют белые прожилки, чьи небольшие завороты разрывают грандиозное сооружение этого волнолома. Мрамор и зеленый, и серый. И от каменной пристани арсенала святого Петра, где торец запал в устье крохотного укрытия, словно бы для того чтобы приманивать лобстеров, было видно, когда мы там плавали, как из «зарослей» склона наверху выдается тупоконечный зеленый мыс, до которого не более четверти часа. За ним береговая линия продолжалась непрерывно. Поэтому представьте наше изумление, когда мы обогнули этот угол, а перед нами материализовался огромный залив. А на его дальней стороне, оседлав плечи поросшего кустарником утеса, нависшего над морем на стофутовой высоте, – высокая стена и причудливо выступающие балконы Дионисиата.

Как приложение к английскому дому балкон вызывает оправданное недоверие. Архитектурные фантасмагории лондонских пригородов – Бельмонта, Бельвью и Беллависты – возникают перед мысленным взором, выпячивая свои площадки с перилами на манер крыш с мезонином и Рейнской башни; или, на более ранней стадии, когда архитектура была «свободна», как поэзия прошлого года, и эстафета вкуса была у Рёскина, они имели аркаду в духе венецианской готики, а небольшая колонна из торбейского мрамора со страстоцветом на капители прикрывала окно ванной. И пусть никакой пользе не будет позволено компенсировать эстетическую сомнительность. Во внутреннем и внешнем Лондоне, от изогнутых амбразур Мэйфера и оштукатуренных балюстрад Кенсингтона до последнего ряда современного Мордена, сидеть на балконе – это вульгарно. В Сити тот же канон. Какой беспечный адвокат посмел хоть раз понюхать утреннее солнце с башенок Королевского судного двора; какой незадачливый клерк решился выглянуть из ассирийских вороньих гнезд на Аделаида-хаус? И провинциальные города не менее щепетильны. За городом балкон – излишество. Солнце либо сияет, и тогда мы бросаемся в сад насладиться им. Либо нет, и тогда мы не выходим. Балкон, в сущности, остается лишь местом для самоубийств. Любой балкон – вечный памятник почтальону, встретившему свою смерть на Нортамберленд-авеню от столкновения с дамой, которая искала встречи со своим Творцом.

Но в южном климате всё иначе. И на Святой горе, а конкретнее в таких монастырях, как Дионисиат, где очень мало места, нет такой хозяйственной функции, которую не может выполнять балкон. Он раздут до размеров комнат и флигелей, с окнами и крышей, не становясь от этого менее балконом, выпирающим на тонких деревянных укосинах. Зачастую это привычный способ соединения одной части монастыря с другой. Он незаменим в хозяйственной деятельности: отходы беспрепятственно можно сбрасывать на скалы или в море внизу. А для каждого отдельного монаха балкон – прежде всего дом и крепость. Именно здесь он, если положение в монастыре позволяет ему занимать балкон, выращивает свои горшки с базиликом и цветы. Здесь сидит он летними вечерами, когда между ним и вечностью только море, – вон гладко прошла мимо шхуна, а вон пароход на горизонте стремится в сторону заката и мира. Здесь размышляет он о прошлом, о континентах, где побывал, о войнах, где сражался, о Греции и греческом мире, о Константинополе и оставленных берегах Малой Азии. Здесь ведет он разговоры со своими приспешниками о монастырских делах, выборах настоятеля, старейшин, или эпитропов. Здесь, если монастырь особножительный, он ест и пьет. Солнце, покачавшись на кромке моря, заходит. Небо охватывает зеленая бледность, которая заходит на оранжевое сияние, проглатывает черные очертания Лонгоса. Звезды освещают небо; восходящую луну; землю. Он отправляется в постель, чтобы в три часа уже встать на службу в храм, где золотые точки свечей отбрасывают лишь тени, а не свет. Медленно подползает бледный рассвет, проникая сквозь окна, придает форму колоннам, приглушает свет пламени. Δόξα πατρὶ καὶ υἱῷ καὶ ἁγίῳ πνεύματι καὶ νῦν καὶ ἀεὶ καὶ εἰς τοὺς αἰῶνας τῶν αἰώνων. ἀμήν – Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во веки веков. И с песнью к Богу начинается день.

Наконец, балкон – неотъемлемая часть такого замечательного и исключительного явления, как афонская архитектура. Правда, хоть Дионисиат и чудесен, он еще не вершина.

Хотя монастырь расположен прямо над водой, подъем к нему занял четверть часа, дорога вела прямо к сердцу горы в противоположном направлении и только потом наконец поворачивала назад на уровне монастырских ворот. Дородный архондарь с косматой бородой, как у ассирийского царя, принял нас без воодушевления. И более мелкого ранга прислужник подал ожидаемый поднос, а мы глазели из окон на гавань и лодочные сараи прямо под нами, на черные конические кучи угля, желтые поленницы, сферические ярко-зеленые деревья и пунцовую черепицу крыш, и всё это было похоже на аэрофотосъемку. Не обращая внимания на наше занятие, архондарь намекнул, что посещение нами храма желательно. Нехотя мы спустились и простояли весь час, опершись на подлокотники церковных скамей, как на костыли, и сворачивая шеи, чтобы увидеть фрески, которые мы надеялись фотографировать.

Дионисиат. Балконы

Когда служба окончилась, монахи стали собираться перед дверью трапезной, окруженной низкой колоннадой и расписанной в XVI веке сценами Апокалипсиса. Между ними, седой и склоненный, опирался на свой посох настоятель, которому мы поклонились в знак приветствия. Однако монахи замахали руками, отстраняя нас. «К воротам, – сказали они, – к воротам». Но я, желая захватить кое-что из гостевой комнаты, пошел в том направлении, обогнул угол храма и снова наткнулся на команду: «К воротам, к воротам!» Мы и пошли к воротам, и сели там под виноградной лозой, беседуя с другими монахами и глядя, как мулы жуют сено в открытом стойле на террасе.

Дионисиат. Рисунок автора

За ужином, дразнившим своей недостаточностью, к нам присоединился отец Гавриил, которого отрядили нас занимать, – необычный типаж, с грустными карими глазами и каштановыми волосами. Голос у него был мягкий и задумчивый, малосклонный к изменениям тона, столь непохожий на голос обыкновенного грека, насколько только возможно. Сначала разговор продвигался медленно. Но случайное замечание привело нас к византийской истории, в которой он был знатоком. Узнав, что Дэвид не только «оксфордский профессор», но еще недавно проводил раскопки в Константинополе, он проникся к нам теплотой. Мы заговорили о фресках. Он выяснит этот вопрос утром. Затем он продолжил тему истории монастыря, второго по древности на Горе, основанного в 1375 году императором Алексеем Комниным Трапезундским.

– Императорский хрисовул до сих пор сохранился, – сказал он. – Хранится у настоятеля. Там изображены император, императрица и их дети.

Трапезундская империя, имеющая незначительную территорию и политически ничего не достигшая, занимает особое место в рассказе о том безграничном мире между Европой и Азией, откуда взял свою душу Запад. Она доводит историческую модель до конца. Падение Константинополя – самое роскошное и драматичное погребальное действо, которого когда-либо достиг какой бы то ни было народ, дабы воспламенять летописцев последующих поколений – отгремело. Но оборвется ли эпилог этим крещендо, этим ударом накала, осознаваемый даже исполнителями? Пока нет; отголоски слышатся еще восемь лет. До 1461 года они эхом раздаются по Черному морю из Трапезунда. Только тогда, когда армия Мехмеда выдвинулась против последнего христианского императора Востока и против последнего оплота греческой независимости, разверзается тишина.

Длина человеческой жизни редко превышает век. Та императорская диадема, которую Константин дополнил крестом, видела начало своего двенадцатого столетия. История не являет героизма, сравнимого с героизмом этой государственной махины. И те, для кого история, как музыка и другие искусства, дает прибежище в вечном поиске, досконально изучают вот эту последнюю стадию; так же как другие, вдохновленные характером отдельных людей, ищут в свидетельствах об их смерти обрывки последних слов. Но в случае с Трапезундом, помимо перечисления битв и придворных интриг, свидетельств сохранилось мало. Участники английского посольства к Тамерлану в конце XIV века стерли кожаные подошвы о мощеные улицы. А Виссарион, греческий кардинал, чей дом в Риме стал оплотом беженцев, оставил описание своих родных мест: храмы, библиотеки, дворцы и сады, кучкующиеся над морем. Но мозаичные портреты трапезундских правителей, продержавшиеся до середины XIX века, утрачены, а собрания греческих рукописей оскудели. Посему слова отца Гавриила воспалили нам ум. Когда мы сможем увидеть этот документ в эпилоге нашего приключенческого романа?

Увидеть? Эта сторона вопроса, по-видимому, от Гавриила ускользнула. Это будет затруднительно. Он сам, старейшина, никогда его не видел. Знаменитый профессор Милле, проведший в монастыре месяц, всё просил и просил; но и он никогда не видел его. Губернатор видел. Но он прибыл вместе с изгнанным архиепископом Трапезундским, которому было невозможно отказать. Также, как он рассказал нам потом, тот привез с собой деревянный цилиндр, на который можно было намотать свиток. До тех пор документ был сложен, что плохо сказалось на красках. Наше воодушевление было так явно, что Гавриил согласился попытаться добиться для нас разрешения утром.

Но не вышло. Волнуясь о том, чтобы не показаться слишком навязчивым, пока мы не закончили главное наше дело – фотографии, – я дождался последнего вечера и только тогда подал просительное письмо, которое написал на самом изящном доступном мне греческом, его почтенному святейшеству, настоятелю. Это произвело определенный эффект, но на тот момент недостаточный. После того как мне в храме показали икону императора Алексея III, списанную с хрисовула, я снова вернулся к этому вопросу в последний день. Казалось, надежда еще была. Гавриил вышел из храма, но всего через пять минут вернулся с вестями о том, что это невозможно.

– Почему? – спросил я.

– Настоятель прочел ваше письмо, – ответил Гавриил, – и он не возражает. Но двое других против.

– Что за двое других?

– Киновия управляется настоятелем и двумя эпитропами. Именно они решили, что вы не можете увидеть хрисовул. Почему, не знаю. Я сам его никогда не видел. И никто не видел. Но я вам вот что скажу – помимо настоятеля и эпитропов, есть еще синаксис – совет десяти. Я председатель того совета, что собирается по понедельникам. И, когда будет заседание, мы сможем отклонить решение двух эпитропов. Если вы возвратитесь через неделю или две, это будет нетрудно.

– Возвратимся, – сказал я. – Через две недели. Мы вам напишем.

Но прошло гораздо больше двух недель, прежде чем мы были готовы вернуться. И как мы узнали, когда собрались назад, Гавриила вызвали в поездку на материк.

Впрочем, если бы мы знали сущность документа, который испрашивали, возможно, мы бы не отказались от уговоров с такой легкостью. Мы бы, по крайней мере, вернулись в следующий понедельник. Ведь маловероятно, что мы снова посетим Гору с такими рекомендациями, какие привезли с собой в этот раз: от Вселенского патриарха, от греческого министерства иностранных дел и от архиепископа Афинского, и всё это изложено в нашем рекомендательном письме от Синода. Оказывается, эта хартия из Дионисиата – монастыря, известного полвека назад своей склонностью к скрытности – возможно, лучшая позднесредневековая рукопись в мире. Описание, сделанное Финлеем по описанию Фальмерайера, опубликовавшего текст без иллюстраций в Трудах Мюнхенской академии в 1843 году, оправдывает употребление прилагательного в самой превосходной степени.

Сам свиток «полтора фута шириной и пятнадцать футов длиной, с богатым бордюром из арабесок. Императорские титулы выделены заглавными буквами в три дюйма высотой, расписаны золотом и ультрамарином; слово Величество, каждый раз когда оно встречается в документе, всегда написано как императорская подпись, императорскими красными чернилами. 〈…〉 В начале, под поясной фигурой нашего Спасителя, Который простер руки в благословлении императорских особ», изображены «два портрета в полный рост императора Алексея и императрицы Феодоры, шестнадцать дюймов высотой». Любопытно, что дети, которых упоминал Гавриил, там не перечислены. Под портретами расположены «две золотые буллы, каждая размером с крону, с соответственными изображениями и титулами двух правителей». Буллы прикреплены золотыми скобками.

Это сокровище нам не удалось запечатлеть, и оно ждет смерти двух эпитропов, чтобы радовать взгляд будущих путешественников[82].

Атмосфера во время нашего пребывания в Дионисиате странным образом сочетала в себе гостеприимство и суровость, которая происходила от того, что здесь строже блюдут аскетические практики, чем обычно на Горе. На сигарету, зажженную во время работы в колоннаде трапезной, была сердито нахмурена бровь. В этом была определенная ирония: с тех пор как я окончил школу, где табак был обычным делом, я ни разу не курил до прибытия на Гору, когда обнаружил, что курение необходимо, чтобы заполнить провалы в социальных контактах. Но любая странность монашеского поведения с лихвой окупалась потрясающей необычайностью облика самого монастыря. Именно в нем разум монахов-реноваторов нашел свое самое фантастическое воплощение. Зажатый нависающими сверху холмами, четырехгранник из неприступных серых стен возносится к крыше из серой каменной черепицы. А внутри этих стен, занимая, по причине малого размера каменного пьедестала, почти весь двор, высится большой храм, от крыши до цоколя выкрашенный, будто почтовый ящик, в кричащий алый, вечно яркий, так как слой краски постоянно обновляют. Когда мы смотрели с нашего балкона на эти крапчатые красные стены едва ли в четырех футах от нас, обрамленные синим небом, эффект это производило такой, что Рейнекер потер глаза от боли и выразил мнение, что монахи, должно быть, дальтоники. Каждое утро нас ждал шок, когда мы, выходя не раздумывая из спальни, получали удар в сетчатку этими покрытыми свинцом алыми цилиндрами, гигантскими в своей близости. За углом, словно для пущего ошеломления, высилась остроконечная башня с балконом и часами, имевшая такой вид, будто ее построили в Нюрнберге и целиком оттуда привезли, приделав циферблат с турецкими цифрами.

Всё утро мы работали в трапезной. А спросив еще раз, когда мы сможем попасть в храм, мы обрушили поток подозрений на Дэвида как фотографа. Одного из несговорчивых эпитропов заставили прийти в наши комнаты в сопровождении отца Хризостома, который говорил по-немецки и был обладателем двух дипломов по философии в Лейпцигском университете. Держа в руке письмо, которое для нас написал месье Лелис и которое мы вместе с грамотой из Синода представили привратнику, эпитроп с помощью Хризостома спросил Дэвида:

– Откуда вы это взяли?

– Нам его дал губернатор.

– Вы просили его об этом?

– Нет.

– Почему он вам его дал?

– У нас было письмо к нему от его друга из Афин.

– О. – По-видимому, всё прояснилось.

Затем эпитроп обратился ко мне:

– Это вы посещали монастырь вместе с губернатором в прошлом году?

– Нет.

– Но вы приезжали в прошлом году?

– Да.

– В каком месяце?

– В августе.

– Хорошо. Храм будет открыт через час.

Дионисиат. Фреска с изображением Апокалипсиса

Радуясь, что нам удалось справиться с этой тревожащей демонстрацией неприязни к представителю мирской власти, мы решили впредь не показывать письмо от губернатора. Храм был очень высокий с фресками работы критянина венецианского происхождения по имени Зорзи[83]. Попытка последнего ввести позднеитальянскую изящность в строгую иконографию православной церкви была не то чтобы удачной. Потом остальные пошли купаться; а я, с расстроенным едой здоровьем, пошел на одинокую скалу в море и стал зарисовывать монастырь непосредственно снизу, глядя на балконы; стоит сказать, что не ожидая создать произведение искусства, а чтобы восстановить покой разума. Не успел я скрестить ноги на этом островочке, как подул Эол и захлестнул Посейдон. Капли дождя застучали по странице. Монастырь скрылся во тьме. Не поддаваясь капризам природы, я упорствовал до семи часов. Затем, чувствуя, что уж в этом монастыре ворота точно не откроют заблудшему, я поковылял наверх, а ночь, только было отступившая, опустилась вновь.

Дионисиат. Врата иконостаса

Была пятница, на которую архондарь взирал как на постный день – со злорадным удовольствием. Обед мы съесть не смогли. Ужин состоял из куска черного хлеба и ломтика баклажана. Даже вода перестала течь из кранов. Так что Дэвиду, чтобы помыть пластины, пришлось прибегнуть к пожарному гидранту этажом ниже. Пожарный насос в деревянной клетке был с одной стороны закреплен висячим замком; странная, похожая на небольшой газгольдер машина, приделанная к шасси римской колесницы.

Гавриил устроил так, что на следующее утро мы должны были посетить библиотеку. Там содержится одно из лучших собраний иллюминированных рукописей на Горе. Каталог большинства афонских библиотек на деньги Оксфордского университета составил Лампрос, который надеялся обнаружить утерянных классических авторов, но, к счастью для перегруженного мира, эта попытка не удалась. В каждой библиотеке есть печатный экземпляр каталога, так что интересующиеся, но незнающие, могут найти приблизительную датировку и другие подробности о любом отдельно взятом томе. Осознавая кощунство, с которым связано комментирование исторической, а не эстетической ценности произведения искусства, я всё же не мог не обратить внимания на необычайно подробные византийские детали, присутствующие на традиционных портретах евангелистов в экземпляре Евангелия. Каждый автор сидел за столом светлого дерева с темной вставкой, в стиле XVII века; у некоторых стояли книги на полках; у святого Луки там располагался ряд склянок, как те, что на аптекарской рекламе. На каждом столе была подставочка для чтения, на которой покоилась находящаяся в работе рукопись. А внизу было такое разнообразие канцелярских принадлежностей, что начинаешь невольно искать на изображении телефон: перья, ножи для бумаги, складные ножи, циркули и чернильницы с красными и синими чернилами были аккуратно разложены для удобства письма. Один из евангелистов сидел в огромном кресле-корзине с капюшоном, какие до сих пор можно найти в залах больших лондонских домов.

Еще одно Евангелие, благоговейно вынутое из ящика и положенное на специально для этого расстеленную парчовую ткань, было в окладе XVI века из румынского золоченого серебра, на котором сохранилось довольно много эмали, окружавшей головы мучеников и евангелистов по краю. Сложно найти более подходящую иллюстрацию культурного упадка, постигшего Балканы после падения Константинополя в 1453 году, чем сравнение этого Евангелия с Библией Никифора Фоки в Лавре. Библия та дышит великолепием, сдержанностью и изощренностью имперской столицы; Евангелие же это, хотя само по себе красивое, являет бедность композиции и фольклорную бессвязность мотивов, которые свидетельствуют лишь о столетнем отчуждении от источника своей цивилизации. Книга была передана в монастырь «воеводой Иоанном Мирчей и госпожой княжной и его дочерью Станой и его сыном Петром». Так гласит надпись между портретами членов семьи. Иоанн Мирча был валашским воеводой с 1541 по 1559 год. Металл, хотя не прямо-таки шершавый, имеет текстуру, которую можно описать разве что как «покрытую инеем».

Библиотекарь, отец Харалампос, затем попросил нас расписаться в гостевой книге. Мы испытали стыд, увидев свои прошлогодние подписи, которые поставили под легкомысленной заметкой о том, как прекрасен монастырский джем, нелепо смотревшейся среди стихов и восхвалений от весомых докторов из Мюнхена и Уппсалы. В этот раз мы исправились, засвидетельствовав курсивным греческим письмом доброту монастыря. Харалампос затем спустился вместе с нами в гостевую комнату, где Марк запечатлел на бумаге его облаченную в черный шелк и каракуль фигуру.

Архондарь теперь уже по-настоящему обеспокоился нашей неспособностью притрагиваться к его еде и, когда у меня от ее недостатка во время дневной работы закружилась голова, поспешил ко мне с подкрепляющими средствами. Позднее нас провели в храм осмотреть святыни. Зажгли большую свечу; на две табуретки положили доску и накрыли полотном; священник надел свое облачение. И с подобающими церемониями поставили перед вратами алтаря несравненный реликварий святого Нифона, чтобы мы его рассмотрели. Из всех произведений Северных Балкан, этой культурно ничейной земли между Восточной и Западной Европой, сей предмет, вероятно, самый необычайный и самый красивый. Нифон был преемником Геннадия, первого Вселенского патриарха после падения Константинополя. Но в какой-то неизвестный момент он, утомившись от общественной жизни, удалился инкогнито в монастырь преподобного Дионисия, где всю оставшуюся жизнь служил погонщиком мулов. Когда в 1515 году он умер, обнаружилось, кем он был. Тогда его кости, кроме головы и правой руки, которые теперь, как говорят, в Венгрии, были помещены в этот ларец, присланный из Валахии воеводой Нягое, чьим исповедником и крестным отцом был патриарх[84].

Посвятительная надпись, предположительно сделанная по случаю помещения останков патриарха в ларец, описывает его как «почитаемую и святую урну». Поэтому, если она уже существовала до того, как стала выполнять свою теперешнюю функцию, то несоответствие между ее высочайшим мастерством и топорным окладом книги, описанной выше, которая пришла из той же местности всего тридцать лет спустя, объяснимо. Два фута высотой, один фут одиннадцать дюймов длиной, фут шириной, он сделан в форме крестообразного храма, с пятью типично византийскими куполами, которые сверкают словно бы золотом, но на самом деле они, вероятно, из золоченого серебра. Со всех сторон здания под крышей тянется двойной фриз со святыми в технике эмали. Можно заметить, насколько ее качество и цвет хуже по сравнению с настоящей византийской. Но выдающаяся и ошеломляющая черта реликвария – это великолепная ажурная резьба, которая, вместе с многочисленными островерхими башенками, совершенно готическая. Это показывает, как, с разрушением Восточной империи, западные формы начинают проникать в те оплоты, откуда изначально возникла вся средневековая культура.

Священник также представил нашему любопытству клык святого Христофора. Святой Христофор, следует помнить, родился с собачьей мордой, которая превратилась в человеческое лицо, только когда он принял христианство. После этого его человеческая красота была такова, что он обратил в христианство сорок восемь человек, в том числе посланных соблазнить его куртизанок. Но с исторической точки зрения самым интересным был небольшой крест, на котором выгравированы следующие слова: «Освящен Еленой Палеологиной, княжной ромейской, женой правителя Мануила Палеолога, дочерью Драгаша, властителя Сербии». Эта надпись относится к Елене, матери императора Константина XI Драгаша, последнего из непрерывной череды правителей, 1123 года владевших Востоком, – того, кто пал в битве с турками на стенах Константинополя. Крест, ощущали мы, был чем-то вроде его персональной реликвии. Ведь, кроме сомнительной атрибуции меча в Константинопольском музее и каменного орла на месте его коронации в Мистре[85], таких предметов больше нет. Елена, чей отец взял свой титул от княжества в Македонии, опередила своего сына на три года, умерев 13 марта 1450 года.

Настояв на том, чтобы священник, которого мы задержали почти на час, принял от нас пожертвование на храм, и на том, чтобы Гавриил принял изящный томик о некоторых деталях англиканской церковной мысли, мы разыскали архондаря. Его так снедало раскаяние за его cuisine[86], что мы еле уговорили его принять наше пожертвование. Багаж на мулах отправили к морю. И мы отвязали лодочку, угрожающе тяжелую ввиду надвигавшегося шторма. Когда мы осторожно проплывали мимо утесов, нас настиг сильный смрад; опустив взгляды на дно лодки, мы поняли, что наши пальто с глухим стуком упали на то, что его издавало. Святой лодочник от этого открытия так зашелся весельем, что ему пришлось отпустить весла – опасное дело в таком бурном море. Затем ему пришлось снова их взять в руки, так как внезапно подошло еще одно судно и чуть нас не опрокинуло, когда мы маневрировали между мысом, вокруг которого оно шло, и зловещей черной скалой. Обитатели судна предупреждали нас длинным сигналом гудка, странные отголоски которого летели над серым морем и вверх по скалам.

Так мы добрались до Григориата.