Доступ к чудесным внешним силам лежит в основании монархической власти: монарх выступает аватаром бога, изображая его в ритуале и присваивая его силу. Как писал Хокарт, монархическая власть изначально была ритуальным институтом, связанным с поддержанием жизни, который лишь позднее стал институтом политическим, «то есть связанным с принятием решений и принуждением к их исполнению под страхом применения силы»[520]. Эти наблюдения приводят к выводу, что отправление суверенной власти не тождественно управлению государством – или правлению людьми в рамках описанных Хокартом систем обеспечения жизни и процветания через ритуальный доступ к богам и «духам». В той мере, в какой они «берут на себя ответственность за жизнь» людей, такие ритуальные институты скорее являются носителями биовласти, которую Фуко противопоставлял власти суверенной [521]. Антропологические исследования свидетельствуют о широком распространении подобных систем правительности задолго до XIX века, когда, согласно Фуко, «власть овладела жизнью»; по ироническому замечанию Гребера, вопрос надо ставить иначе – как вообще могли появиться правители, не озабоченные здоровьем и благополучием своего населения? Требования, которые подданные предъявляют африканским сакральным королям,– здоровье, процветание, безопасность, защита от стихийных бедствий и т. п.– по существу не отличаются от требований большинства европейцев от своих государств всеобщего благосостояния; однако необходимость наделения монархов полицейскими полномочиями для удовлетворения этих требований не считается самоочевидной [522].

Гребер говорит о полицейских полномочиях в сугубо современном смысле «правоприменения», идя наперекор этимологии слова «полиция», а также работам Фуко и его последователей о происхождении «полицейской науки». Полицейские – это вооруженные бюрократы[523]. Как и всякие бюрократы, даже действуя в рамках законов, регламентов и инструкций, они обладают «определенной степенью свободы действий в отношении того, когда и как (и стоит ли вообще) приказывать или применять санкции»; кроме того, часто они защищены от последствий принятых ими решений[524]. Собственно, «власть приказывать», то есть способность отдавать произвольные распоряжения, подкрепленные угрозой наказания,– это и есть суверенитет в минимальном смысле слова[525]. Принимая решение о том, как применять закон в данном конкретном случае, полицейский действует по собственному произволу и в этом смысле не отличается от диктатора (или гангстера) – в обоих случаях проблема следования правилу снимается в результате суверенного решения, исполнение которого подкрепляется угрозой применения силы[526]. Аналогичная проблема находится в основании современных государств, поскольку принцип народного суверенитета не дает конкретных указаний на то, как именно народ должен править самим собой. Гребер следует за Шмиттом и Беньямином: суверенитет – это способность приостанавливать действие права и создавать новый порядок через правополагающее насилие, является ли его источником революционный «народ» (левая перспектива) или решение о чрезвычайном положении, принятое сувереном (правая перспектива)[527]. В той мере, в какой он может действовать по своему усмотрению, то есть осуществлять произвольную власть, полицейский выступает как продолжение суверенитета, то есть произвольной власти правительства, делегированной ему народом.

Обнаружив параллели между повседневной правоприменительной практикой и политико-философскими парадоксами народного суверенитета, можно было бы предположить, что «власть приказывать» является человеческой универсалией. Действительно, во всех языках существуют императивные формы, а в повседневной жизни немало ситуаций, в которых считается допустимым отдавать и исполнять приказы[528]. Более того, у каждого человека есть опыт «инфантильной автократии», предшествующий любому опыту равных отношений,– младенцы могут только требовать, поскольку не способны понять точку зрения другого[529]. И всё же эти многообразные ситуации не являются примерами суверенитета, поскольку отдаваемые в них приказы не подкреплены угрозой применения силы. Как остроумно замечает Гребер, «патриархальный стереотип о домохозяйках, которые „пилят“ своих мужей, можно считать прямым результатом делегирования женщинам управленческих обязанностей без предоставления им адекватных средств принуждения»[530]. С этой точки зрения у гангстеров, диктаторов и полицейских действительно больше общего друг с другом, чем с домохозяйками или молодыми родителями. Итак, суверенные полномочия совершенно необязательны для управления людьми, но и не возникают естественным образом, как продолжение человеческой природы: воля к суверенитету не является неотъемлемой частью человеческого желания, как пишет Гребер, полемизируя с Батаем[531]. Истоки суверенитета не столь возвышенны и гораздо более специфичны – их следует искать в ситуациях божественной монархической власти, когда правителям людей удается вершить произвол, подобно деспотичным богам, и им это сходит с рук.