Всё это важно для понимания устройства монархической власти. Отбрасывая мифы как вымысел или редуцируя их функции к легитимации социально-политического порядка, исследователи упускают их действенность в реальной истории. Такая ошибка особенно опасна при рассмотрении учредительных мифов домодерных монархий. Правители большинства из них были чужаками по происхождению и идентичности либо становились чужаками, принимая на себя идентичность легендарных фигур, от Александра Македонского и римских императоров до Наполеона. Такие монархии могли возникать в результате завоевания, однако Салинз считает, что чаще это происходило в результате соглашения: будущие подданные сами призывают монарха на царство, исходя из собственных соображений – например, потому что король-чужеземец может вызвать дождь, предоставить защиту от внешней агрессии либо, как в классических формулировках, «судить нас… и ходить пред нами, и вести войны наши» (Первая книга Царств) или остановить междоусобицы, обеспечив порядок на земле, которая «велика и обильна» (Повесть временных лет).

Легенды о королях-чужаках воспроизводят одну и ту же структуру, связывая воедино космологические, политические и родственные отношения. Монарх-чужеземец выступает воплощением жизненной силы внешнего происхождения (potency of alterity); он может быть представителем соседней великой державы или «блудным сыном», происходящим из побочной ветви местной правящей династии (которая, в свою очередь, тоже происходит от монарха-чужеземца более раннего периода)[517]. Его путь к власти отмечен реальными или символическими «деяниями» или «похождениями» (exploits), которые ставят его вне обычной морали и отношений родства – инцест, убийство близких родственников и т. п.– и тем самым позволяют занять внешнюю позицию по отношению к своим подданным, их частным интересам и внутренним отношениям, превращая монарха в трансцендентное существо. Но чтобы обрести полный суверенитет, монарх-чужеземец должен быть приручен автохтонным населением земли, в которую он прибыл, вступив в брак с местной женщиной – например, дочерью местного вождя – и тем самым положив начало новой династии. Этот сценарий описывается в мифе и разыгрывается в ритуале восшествия на престол, в ходе которого монарх-чужеземец проходит через символическую смерть, возрождение и взросление, смиряя свою дикую натуру. Но если автохтонное население приручает монарха-чужака, то он несет своим подданным цивилизующую миссию, выводя их из состояния дикости через приобщение к достижениям иных культур.

Иначе говоря, завоевание и приручение являются взаимными. Король-чужак и автохтонное население, которым он правит, дополняют друг друга – в космологическом плане они соотносятся как внешнее и внутреннее, божественное и человеческое, а с точки зрения системы родства – как свойственники и кровные родственники. В результате образуется дуальная полития, где правящая династия и автохтонное население находятся во власти друг друга. Суверенитет монархов-чужаков основан на их внешнем происхождении и доступе к космическим силам, обеспечивающим процветание и защиту подданных, но при этом не распространяется на землю, которой владеют как раз подданные, сохраняющие остаточный суверенитет на правах коренных жителей или первых поселенцев. Как пишет Салинз, «предводители предшествующего режима становятся главными жрецами страны», поскольку имеют ритуальный доступ к местным богам и предкам – то есть «духам», без участия которых монарх-чужак не сможет эффективно править, ведь даже насылаемый им дождь не сможет оплодотворить их землю [518]. Дуальной структуре власти соответствует дуальная экономика, где автохтонное население, организованное в родственные группы, занято натуральным хозяйством на своей земле и контролирует средства производства, будучи формально подчиненным классом, в то время как правящий класс, с одной стороны, отчуждает часть произведенного продукта в свою пользу с помощью грабежа или налогообложения, а с другой – действует в рамках особой аристократической экономики, направленной на приобретение богатства из внешних источников путем торговли или войны. Внешнее происхождение этого богатства делает его ценным не просто в материальном, но и в космологическом смысле; его перераспределение, демонстративное потребление и принесение в жертву богам работает на укрепление политико-религиозного господства правящего класса.

В свою очередь, внешнее происхождение самих монархов и необходимость «похождений», ставящих их по ту сторону локального морального порядка, согласуется с аргументацией антропологов о невозможности эволюционного развития государства на базе системы родства. Необходима смена единицы анализа – вместо обществ, рассматриваемых как изолированные друг от друга, следует сфокусироваться на «галактических политиях» – так Салинз именует многоуровневые, вложенные друг в друга структуры с ядром и периферией. В центре таких политий находится монархия с правителем-чужеземцем, претендующая на политическую и культурную гегемонию и выступающая в качестве модели для своих сателлитов, которые перенимают политику и космологию центральной державы. Подобная динамика воспроизводится на всех уровнях. Между центром и периферией циркулируют объекты, ценность которых прямо пропорциональна удаленности источника их происхождения (периферийная экзотика ценится в центре, атрибуты центра повышают статус на периферии), а также короли-чужеземцы, титулы, манеры, генеалогии и политические институты, которые либо навязываются из центра, либо добровольно имитируются на периферии. Благодаря «галактическому мимезису» на периферии влияние центральной державы расширяется далеко за пределы ареала, в котором она способна уверенно применять принуждение – как и в монархиях с правителями-чужаками, гегемония в галактических политиях имеет политико-религиозную или политико-космологическую основу. С этой точки зрения капиталистическая мир-система предстает как частный случай галактической политии, вовлекшей в свою орбиту весь мир, а успехи европейской колонизации объясняются не только технологическим превосходством европейцев, но и восприятием их появления через призму традиций монархий с правителями-чужаками, контролирующими чудесные внешние силы (например, огнестрельное оружие)[519].