В 1739 году миссионер-иезуит отец Матурен Ле Пети заявил, что натчезы, называвшие себя теолоэль (Théoloël), или «люди солнца»,– единственный американский народ, имеющий систему верований, которая достойна называться религией [392]. Религия натчезов, по его мнению, была сосредоточена на двух огромных земляных платформах, которые возвышались над их Великой Деревней; на вершине одной из них находился храм, на другой – дом их правителя, известного как Великое Солнце, который мог вместить порядка четырех тысяч человек – то есть всю популяцию натчезов в то время. Между ними располагалась просторная площадь. В храме находились резные изображения и вечный огонь, а также корзины с обугленными останками бывших правителей и их слуг; простые люди приносили подношения предкам, похороненным внутри, но, кроме четырех стражей храма, вход был разрешен только членам королевской семьи:
Вождь этого народа, который не знает на земле ничего более достойного, чем он сам, принимает титул брата Солнца. Чтобы им было удобнее общаться, они возводят курган из искусственной земли, на котором строят его хижину, такой же конструкции, как и Храм. Дверь обращена на восток, и каждое утро великий вождь чествует своим присутствием восход старшего брата и приветствует его многочисленными завываниями, как только тот появляется над горизонтом. Затем он приказывает им зажечь его курительную трубку; он делает ему подношение из первых трех сделанных им затяжек; затем, подняв руку над головой и повернувшись с востока на запад, он показывает ему направление, в котором он должен двигаться… (Le Petit 1848: 269–270)
Описание Ле Петита совпадает со многими другими. У нас есть множество свидетельств о протоколе – системе правил, регулировавших всё, что связано с Великим Солнцем, как его обычно называли, и его близкими родственниками, также называемыми Солнцами. «Их подданные и даже вожди деревень никогда не приближаются к ним, но трижды приветствуют их, издавая крик, похожий на вой» – то есть приветствуют Великое Солнце точно так же, как он сам приветствует Солнце каждое утро. «То же самое они делают, когда уходят на покой, а уходят они, шагая задом наперед» (Charlevoix 1763: 315). Никто не мог есть вместе с Солнцем, прикасаться к тарелкам или сосудам, к которым он прикасался; его трапезы были тщательно организованы; когда он покидал свой дом, сидя на носилках на плечах своих воинов, его подданные должны были пасть ниц и кричать, когда он двигался мимо них.
Аналогичный, но менее строгий этикет касался Татуированного Змея, брата Великого Солнца и военачальника, и Белой Женщины, его старшей сестры, чей ребенок (натчезы придерживаются матрилинейности) должен был стать следующим Великим Солнцем. Все трое, подчеркивали они, обладали властью над жизнью и смертью своих подданных. «Как только кто-то имел несчастье вызвать у кого-то из них недовольство, они приказывали своим охранникам, которых они называют allouez, убить его. „Идите и избавьте меня от этого пса“,– говорят они, и их немедленно слушаются» (ibid.). Солнца также могли присваивать себе имущество своих подданных.
Покорность дикарей своему вождю, который командует ими самым деспотичным образом,– полная. Они подчиняются ему во всем, что бы он им ни приказал. Когда он говорит, вместо аплодисментов они воют девять раз, чтобы выразить ему свое удовлетворение, а если он требует жизни кого-либо из них, тот сам приходит, чтобы отдать свою голову (Dumont in Swanton 1911: 104).
Аналогично у Ле Петита:
Люди слепо повинуются малейшему желанию своего великого вождя. Они считают его абсолютным хозяином не только своего имущества, но и своих жизней, и ни один из них не посмеет отказать ему даже в мыслях (Le Petit 1848: 271).
Солнца были божественны во всех смыслах этого слова. Они были буквально богами – потомками двух детей Солнца, лучезарного брата и сестры, которые пришли на землю, чтобы установить мир, создав институты правления,– и они также были божественны в более широком смысле, поскольку могли действовать абсолютно произвольно и безнаказанно. По-видимому, единственным ограничением действий Солнц был запрет совершать насилие по отношению к другим Солнцам: членам королевской семьи, которых было около двадцати, нельзя причинять вред ни при каких обстоятельствах. Одним из необычных следствий этого ограничения стало то, что королевские особы, а также, по-видимому, и некоторые представители низших слоев знати, могли жениться только на простолюдинках, поскольку жены или мужья каждого из Солнц, а также их слуги и приближенные должны были быть преданы смерти в порядке снижения статуса во время похорон, а это было бы невозможно, если бы они сами были равного статуса. В результате возникла сложная система понижения статуса: в то время как дети женщин-Солнц оставались Солнцами, дети мужчин-Солнц спускались на один ранг ниже в каждом поколении (до статуса «Благородный», затем «Уважаемый»), пока их праправнуки снова не становились простолюдинами. Реальная динамика этой системы (она осложнялась тем, что статус можно было также повышать через военные подвиги) на протяжении нескольких поколений не давала покоя антропологам, пытавшимся понять, как именно она могла бы работать на практике, чтобы у трех высших классов в конце концов не закончились простолюдины для брака (о «парадоксе натчезов» см.: MacLeod 1924; Josselin de Jong 1928; Haas 1939; Davis 1941; Hart 1943; Quimby 1946; Tooker 1963; J. L. Fisher 1964; Mason 1964; Brain 1971; D. R. White, Murdock, and Scaglion 1971; Knight 1990; Lorenz 2000: 153–157).
Оставим технические тонкости [393]. Достаточно сказать, что даже божественность Солнц-мужчин была наследуемой, но лишь до определенной ослабленной степени. Возмущенные французские наблюдатели отмечали, что женщины из правящего рода могли заводить любовников по своему усмотрению, но приказывали бить своих простолюдинов-мужей головами о деревянные брусья при малейшем подозрении в неверности; такие мужья, по словам одного из наблюдателей, вели себя как хозяева среди многочисленной домашней прислуги, но сгибались в поклоне, как рабы, в присутствии своих жен, а после смерти женщин-Солнц их мужей, как и остальных членов семьи, как правило, душили. Всем членам королевской семьи при рождении назначались слуги, многие из которых отбирались из числа младенцев, родившихся в тот же день. Предполагалось, что они станут частью их семьи при жизни и будут сопровождать своего хозяина или хозяйку после смерти, наряду с любыми «добровольными слугами» (Swanton 1911: 100; Milne 2015: 38), которые присоединятся к семье позже.
Это выглядит настолько близким к абсолютному суверенитету, насколько можно себе представить. Похоже, что королевская власть ничем не ограничивается. Но если внимательно вчитаться в первоисточники, в этом прочном фасаде можно увидеть трещины. Возьмем, к примеру, слово «смерд» (вонючка, stinkard). В антропологической литературе простолюдинов регулярно называют «смердами», поскольку французские источники регулярно используют этот термин, но оказывается, что это слово было лишь одним из многих способов, с помощью которых дворяне выражали презрение к простым людям в разговоре друг с другом. К самим простолюдинам оно никогда не применялось:
Нация натчезов состоит из благородного сословия и народа. Народ называется на их языке Мичи-Мичи-Кипи (Michi-Michi-Quipy), что означает «Вонючка» (Puant), имя, которое, однако, оскорбляет их и которое никто не осмеливается произносить перед ними, так как это очень портит им настроение. У Вонючек совершенно другой язык, чем у Благородных [394], которым они в высшей степени покорны (Du Pratz 1774: 328, перевод по Swanton 1911: 108).
«В высшей степени покорны», если только не использовать слово, которое им не нравится. Такие, казалось бы, противоречивые утверждения крайне распространены в ранних европейских рассказах о далеких заморских королевствах. Их можно встретить в описаниях дворов в Азии, Африке и Америке. Подобно тому как европейские наблюдатели часто утверждали, что тот или иной народ «ходит голым», а затем переходили к описанию его одежды, они часто сначала настаивали на неограниченной, «деспотической» власти их короля, а затем переходили к описанию ее (часто очень значительных) ограничений. В случае с теолоэлями из-за этой путаницы большинство современных специалистов (например, Hudson 1978: 210; Lorenz 2000: 158–159; Balvay 2008; Milne 2015: 33–38) пришли к выводу, что французские наблюдатели, которые, в конце концов, были верными подданными своего собственного «короля-солнца» Людовика XIV, просто запутались в незнакомых им формах выражения почтения и что их утверждения об абсолютной власти Великого Солнца не имели почти никакого отношения к натчезам, а были просто проекциями их собственной абсолютистской монархии.
В этом есть доля истины. Конечно, в чисто политическом плане власть Великого Солнца была жестко ограничена [395]. Военные советы часто игнорировали его предложения; большинство из шести подчиненных округов – в том числе те три, где губернаторами были назначены члены королевской семьи,– проводили независимую торговую и внешнюю политику, которая часто полностью противоречила политике короля; королевский приказ о выдаче мятежников мог быть попросту отклонен (Lorenz 1997). С другой стороны, рассказы о произвольных казнях по малейшей прихоти, проходивших в королевской «Великой деревне», или о том, как прислужники добровольно приносили себя в жертву в случае смерти члена королевской семьи, не кажутся сфабрикованными. Джордж Милн, вероятно, прав, говоря о том, что французы были потрясены зрелищем сложного миссисипского «монархического театра» (Milne 2015: 37); многое из того, что происходило в Большой деревне, действительно походило на театр – разумеется, с той разницей, что если в этом театре персонаж умирал, то он умирал по-настоящему. В результате королевская деревня становилась всё меньше и меньше:
Большая деревня натчезов в настоящее время сократилась до нескольких хижин. Причина, о которой я слышал, заключается в том, что дикари, у которых великий вождь имеет право забирать всё, что у них есть, уходят от него так далеко, как только могут; поэтому многие деревни этого народа были заложены на некотором расстоянии от него (Charlevoix 1763: 312).
Это может помочь объяснить противоречие между сообщениями о чрезвычайном пиетете простолюдинов по отношению к королевским особам и нежелание последних называть первых «смердами». Иностранные наблюдатели почти никогда не выходили за пределы Большой деревни – места, в основном предназначенного для Солнц, дворян и их слуг. Единственными простолюдинами, с которыми они могли столкнуться, были жены и мужья королевских особ или приезжие делегации, которые периодически появлялись, чтобы преподнести отборное мясо и деликатесы,– и тех и других Солнцам было ни к чему беспричинно унижать.
Археология подтверждает, что другие поселения были не только больше, но и богаче Большой деревни (Lorenz 1997: 106–108; 2000: 168–172). Более того, отношения между центром и периферией, похоже, часто принимали форму ритуализированной вражды. С одной стороны, нам говорят, что «родственники Солнца считают других дикарей грязью» (Swanton 1911: 100); с другой стороны, мы находим описания того, как простолюдины в роли воинов каждый год притворялись, что устраивают засаду, захватывают и готовятся убить короля, пока второй шуточный военный отряд не вмешивался, чтобы спасти его (Du Pratz 1774: 319–320). После этого те же самые воины объединялись, чтобы возделывать специальное поле маиса, а женщины-Солнца впоследствии имитировали кражу их урожая [396].
Какой же властью на самом деле обладал Великое Солнце? И как мы можем охарактеризовать его политию? Большая часть современной литературы здесь довольно бесполезна. Даже те, кто видит в рассказах французских авторов главным образом проекцию абсолютизма в их родной стране, в итоге возвращаются к эволюционистскому языку, если вообще берутся отвечать на эти вопросы. Эволюционистский язык предпочитает и большинство современных археологов, которые описывают политию натчезов как «сложное вождество» (Lorenz 1997; Milne 2015: 6, 10) – термин, который мало о чем говорит, кроме того, что, по их мнению, она находится на ступень ниже, чем государство. Это шулерский ход, который к тому же скрывает ключевую особенность монархических институтов, подобных тем, что были у шиллуков, натчезов или даже в королевстве мерина на протяжении большей части его истории: а именно, что вопрос о суверенной власти короля (т. е. его способности навязывать свою волю любым способом, каким он пожелает, при условии его физического присутствия) и вопрос о его политической власти (т. е. его способности оказывать влияние на события, когда он физически не присутствует) полностью отделены друг от друга. Суверенная власть, то есть способность монархов ставить себя выше и вне законов, которые они поддерживают, всегда была абсолютной в принципе (независимо от того, насколько сильно от него отклонялась реальная практика) [397]. Если король не может, хотя бы в теории, убивать своих подданных без причины, вряд ли можно говорить, что он вообще является королем. Но монархам, как известно, очень трудно пользоваться такой властью в ситуациях, когда их физически нет рядом [398]. Таким образом, Великое Солнце, похоже, находился в ситуации, весьма схожей с шиллукским ретом, который был по большей части замкнут в странной деревне, где жили главным образом его жены и слуги (а в случае Великого Солнца – также его брат и сестры, их супруги и слуги) – вероятно, вместе с пестрым набором преступников, сирот и беглецов, которые обычно собираются вокруг таких дворов. Внутри двора прихоть монарха была законом, но за его пределами способность рета контролировать ход событий почти полностью зависела от его коварства и политического чутья.
Рисунок 1. «Расскоморошивание» суверенитета
Способность Великого Солнца приносить здоровье, процветание и плодородие своему народу, с другой стороны, была совершенно независима от этого политического влияния. Более того, есть даже некоторые основания полагать, что она могла зависеть от сдерживания короля. Согласно одному из рассказов, в святая святых Великого храма находился не вечный огонь, а каменное изображение, которое считалось окаменевшим телом изначального законодателя. По-видимому, этот изначальный Солнце, «ранее посланный в это место, чтобы быть хозяином земли, стал настолько ужасным, что заставлял людей умирать только от одного его взгляда; [поэтому] чтобы предотвратить это, он сделал для себя хижину, в которую вошел и превратил себя в каменную статую» (St. Cosme, in Swanton 1911: 172; 1946: 779). Этот секрет был известен только Солнцам и их ближайшим доверенным лицам.
Другими словами, Великое Солнце, который контактировал со своими предками в Храме, чтобы принести силы жизни своему народу, также сдерживал потенциальные смертоносные силы этих предков – точно так же, как его народ стремился сдерживать его собственные смертоносные силы. Опять же, как и у шиллуков, разделение между небом и землей поддерживалось, пусть и непрочно, за счет сохранения хотя бы потенциальной враждебности на каждом уровне.
Хотя на первый взгляд ситуация натчезов может показаться далекой от того тщательного ограничения полицейских полномочий, которое мы наблюдали в Калифорнии, на Северо-Западном побережье и в обществах Великих равнин, на более глубоком уровне все эти случаи можно рассматривать как структурные вариации одного принципа. В каждом случае суверенная власть – власть нарушать условия обычного морального порядка, создавать правила, отдавать не подлежащие обсуждению и неподотчетные приказы, подкрепленные угрозой наказания,– принадлежит людям лишь постольку, поскольку она является воплощением, продолжением, отражением сверхчеловеческих существ или делегирована ими. В каждом случае контексты, в которых может осуществляться такая власть, также тщательно определены, и – поскольку маркирование чего-либо в качестве сакрального всегда является способом создания, сохранения или поддержания его власти – это установление ограничений само по себе играет роль в создании власти, практическим выражением которой является суверенитет.
С этой точки зрения разница между квакиутлями и теолоэлями становится абсолютно прозрачной. Квакиутли ограничивают божественный суверенитет во времени, наделяя шутов полицейскими полномочиями строго на время ритуального сезона. Теолоэли, напротив, ограничивают божественный суверенитет в пространстве, а именно – театральной ареной Большой деревни и пространством, непосредственно окружающим физическое тело короля. Если сезонная полиция племен Великих равнин представляет собой частичную секуляризацию первого, то более привычные формы монархической власти можно назвать частичной секуляризацией второго. Однако эта секуляризация всегда частична. Короли всегда сакральны, даже не будучи ни в каком смысле божественными.