Как я уже отмечал, предпосылки этой книги лежат в рассуждениях А. М. Хокарта. Хокарт был прав, утверждая, что формы управления государством впервые появились в сфере ритуала, как часть более широкой политики создания, направления и поддержания жизни, и лишь позднее стали применяться к тому, что мы считаем сферой политики. Как выше заметил Маршалл Салинз, даже в обществах собирателей есть правители, хотя они и не из числа смертных. Смертные монархи были созданы по образцу богов, а не наоборот. Однако, хотя этот тезис верен в самом широком историческом смысле, это не означает, например, что был прав и Фрэзер, полагая, что само человеческое управление государством начинается с божественной монархической власти: абсолютной власти людей, принимаемых за богов.
Вывод Фрэзера может показаться логичным, но археологические и исторические данные никак его не подтверждают. Исходя из того, что нам известно – а наши знания в этой области крайне неоднородны,– можно предположить значительно более длинную и извилистую траекторию. Первые доступные нам свидетельства заметного социального неравенства появляются на удивление рано, уже в плейстоцене. Хотя большинство людей тогда, по-видимому, вообще не хоронили, меньшинство явно выдающихся индивидов не только клали в могилы, похожие на гробницы, но и украшали их тела огромным количеством изделий из бисера и других ценных материалов. Однако эти «царские некрополи» (как их иногда называют археологи) появляются изолированно, часто с разницей в тысячи лет, и, несмотря на огромное количество человеческого труда, которое потребовалось для создания их костюмов, никогда не приводят к появлению чего-либо, напоминающего королевство или государство. Более того, большинство этих тел, по-видимому, обладали теми или иными физическими аномалиями: одни были чрезвычайно высокими, другие отличались карликовым телосложением, третьи имели заметно деформированный скелет (Formicola 2007), и есть основания подозревать, что эти захоронения в не меньшей мере были призваны сдерживать и нейтрализовать силу покойников, чем воздать им почести (так, многие гробницы накрыты очень тяжелыми каменными плитами). Вопреки скандинавской мифологии, кажется маловероятным, что в эпоху палеолита на самом деле возникла наследственная аристократия, состоящая в основном из великанов, карликов и горбунов. Мы можем только гадать, но появление таких поразительных персонажей в роскошных и тщательно сшитых костюмах около тридцати тысяч лет назад и в столь изумительной изоляции друг от друга скорее наводит на мысль, что любые полномочия, которыми могли обладать эти «государи» ледникового периода (как называли некоторых из них), были строго ограничены во времени и пространстве: возможно даже, что они действовали лишь в очень специфических ритуальных контекстах (Wengrow and Graeber 2015: 604–605; Гребер, Уэнгроу 2024).
Всё сказанное необязательно означает, что первые царские фигуры в человеческой истории, как предполагает хокартианское прочтение, олицетворяли божества в драматических ритуалах, а затем их власть стала распространяться за пределы ритуального сезона. Возможны и другие интерпретации. Однако эта интерпретация, несомненно, согласуется с имеющимися данными, чего нельзя сказать о большинстве современных альтернативных трактовок, запутавшихся в эволюционистских категориях. Более того, известны примеры обществ, где полномочия, которые мы обычно связываем с правительством – и в частности, с суверенитетом, даже если он понимается в минимальном смысле, как способность отдавать приказы и подкреплять их угрозой наказания,– существуют лишь в ритуальных контекстах, особенно когда участники изображают сверхчеловеческих существ. Проблема в том, что ни они сами, ни боги, которых они изображают, даже близко не похожи на Зевса, Иегову, Вишну или другие знакомые фигуры «царей богов».
Мое предположение заключается в том, что, хотя возникновение суверенных полномочий, вероятно, и в самом деле представляло собой переход от царствующих божеств к божественным царям, эту траекторию никак нельзя назвать прямой. Это был настоящий калейдоскоп странностей и курьезов. Регион, простирающийся от западного побережья Северной Америки до Великих равнин, дает, как мне кажется, наиболее близкую картину того, как это должно было произойти. Здесь можно явно увидеть, как эволюционировали общества Центральной Калифорнии, Северо-Западного побережья и т. д., где прямые приказы взрослым людям (или, как в последнем случае, свободным взрослым) отдаются лишь в рамках ритуальных действ, в которых смертные изображают богов,– вплоть до того, что к некоторым из действующих лиц регулярно обращаются как к «полиции», которая обеспечивает соблюдение правил церемонии. На смену им пришли другие общества, где, как первым заметил Роберт Лоуи (Lowie 1948b; ср. Wengrow and Graeber 2015) [374], определенные полицейские полномочия закреплены (обычно на основе ротации) за кланами или группами воинов в течение всего трехмесячного сезона охоты и ритуала, даже если в остальное время года общество возвращается к своему обычному эгалитарному децентрализованному политическому состоянию, в котором вожди должны полагаться на силу убеждения, а не принуждения, и бывшие полицейские имеют такое же право голоса в публичных выступлениях, как и все остальные люди.
Однако по-настоящему поразительной особенностью полномочий, которые могли быть востребованы только во время ритуалов,– то, что чаще всего ими наделяли скоморохов. Некоторые примеры с севера Центральной Калифорнии могут послужить хорошей иллюстрацией. В индейских племенах Калифорнии, за очень редкими исключениями, вожди и другие акторы, наделенные явной политической властью (там, где они существовали), не имели полномочий командовать или наказывать, а взрослые не отдавали и не исполняли приказов также и в сфере домохозяйства. Даже детей переставали наказывать в довольно юном возрасте. Существенным исключением был период великих куксу, или ритуалов перевоплощения в бога (Barrett 1919; Kroeber 1922: 307; 1925: 364–390; Gifford 1927; Loeb 1932, 1933; Halpern 1988), проводившихся в зимние месяцы. Во время ритуалов куксу космические силы являли себя смертным людям в облике одетых в костюмы танцоров, которые обучали юных мальчиков тайным ритуалам, а старших юношей и девушек – целительству, или участвовали в обновлении вселенной.
С одной стороны, это были довольно непримечательные примеры широкого типа ритуалов, связанных с перевоплощением в духов, которые широко практиковались в Австралии, Меланезии и некоторых частях Южной Америки: в них использовались сложные костюмы и гуделки для создания ужасающих неземных звуков, а маленькие мальчики и многие женщины, не участвовавшие в ритуале, делали вид, что действительно верят в то, что видят духов. Однако в этих представлениях духи почти никогда не отдают приказов. В основном они просто пугают людей (или люди притворяются испуганными; никогда не ясно, кто кого на самом деле обманывает), а затем посвящают избранный круг соплеменников в ритуальные знания, которые позволят им тоже перевоплощаться в духов, когда наступит их очередь. Старейшины, которые выдают себя за духов в одних контекстах, в других ситуациях могут бить и отчитывать тех, кто проходит обряд инициации, а также командовать ими; но эти инициируемые – дети, и поведение старейшин является лишь более суровым или гротескным вариантом того, как родители обычно обращаются с маленькими детьми. Напротив, происходящее в Центральной Калифорнии в некоторых отношениях разительно отличается.
Самым важным духом был Куксу, или Большая Голова, бог, который давным-давно открыл людям все искусства и науки. Однако не меньшее значение имели и скоморохи, бывшие неотъемлемой частью многих калифорнийских ритуалов. Они вели себя как обжоры, развратники и шуты; почти все ритуалы, независимо от их торжественности и важности, они сопровождали пародийной мимикой и шутливыми номерами, высмеивая участников ритуала, музыкантов и даже богов. Всему этому уделяется много внимания в литературе. Но если внимательно изучить рассказы о реальных церемониях, то обнаружится одна удивительная особенность, которая практически не упоминалась ранее. Скоморохи были единственными участниками этих ритуалов, да и вообще всей калифорнийской жизни, которые имели право отдавать прямые приказы кому-либо еще. Или, по крайней мере, они были единственными, кто мог отдавать приказы, непосредственно опирающиеся на угрозу наказания – поскольку скоморохи также обладали полномочиями накладывать штрафы или другие взыскания за проступки. Это могло быть связано с исполнением различных правил и предписаний церемонии, но могло означать и произвольное выдумывание таких правил. Иногда «проступок» мог заключаться просто в смехе над их шутками, поскольку, в отличие от обычной жизни, во время ритуалов смеяться над шутками скоморохов было строго запрещено. Во время ритуалов помо куксу, если кто-то смеялся над выходками скомороха, последнему – который, как нам рассказывают, также выступал в роли «парламентского пристава» во время церемонии,– разрешалось (игровое) нападение на виновника, после чего он мог взыскать штраф (Barrett 1917: 417, 422; ср. 1919: 457 n. 24) [375]. О танце койота ваппо, другом ритуале куксу, мы читаем:
Хотя в танцах могли участвовать и женщины, скоморохами становились только мужчины. Последние танцевали голыми, с полосками на теле и цветной глиной на лице. Они корчили смешные рожицы… Если мужчина (или женщина) смеялся, его подбрасывали в воздух. Тогда он должен был заплатить штраф, устроить пир или сделать всё, что требовали скоморохи (Loeb 1932: 111).
Иными словами, приказы скоморохов могли быть абсолютно произвольными и, в принципе, ничем не ограниченными. С. А. Барретт заметил, что в винтунском ритуале хеси скоморохи моки, описанные в другом месте (Loeb 1933: 171) как церемониальная «полиция»,
имеют право взимать штраф с тех, кто делает что-либо вопреки обычаю, и особенно с тех, кто выказывает недовольство их [376] насмешками или отказывается выполнять их приказы. Поэтому, когда они просят кого-то спеть, он должен согласиться или заплатить штраф. Говорят, что почти всегда индивидуальное пение происходит по приказу скоморохов (Barrett 1919: 458).
Скоморохи были единственными артистами, которые могли нарушать все правила. Часто они выполняли задания буквально задом наперед или вверх ногами. Но они также придумывали новые правила и следили за соблюдением существующих. Иногда они делали и то и другое одновременно, как, например, скоморохи Юки, которые приказывали проходящим инициацию делать прямо противоположное тому, что они должны были делать, а затем штрафовали тех, кто был настолько глуп, чтобы поверить им на слово (Kroeber 1925: 187) [377]. В лице скоморохов как будто воплощался принцип, согласно которому создавать правила могут лишь те, кто сам не связан правилами. Приказы скоморохов должны были быть причудливыми – следовательно, произвольными,– но в большинстве калифорнийских обществ это были единственные настоящие приказы, которые кто-либо отдавал или получал, поскольку только эти приказы подкреплялись угрозой наказания. Более того, хотя скоморохи, как одетые в костюмы участники маскарада, не отождествлялись с конкретными богами, похоже, что они представляли божественный принцип в целом. Они были не столько людьми, выдающими себя за богов, сколько богами, выдающими себя за людей, и абсурдность их поведения была способом показать нам, насколько нелепо мы выглядим в глазах божества (Park 1990: 270; ср. Makarius 1970; Hieb 1972; Handelman 1981) [378].
Однако для нас важнее, что божественная и произвольная власть скоморохов строго ограничена ритуалами. В некоторых калифорнийских общинах действительно были свои деревенские скоморохи, но они не имели права отдавать приказы в обычных условиях. Как, впрочем, и никто другой: основные представители власти среди помо, винтун, майду и их соседей, будь то вожди, шаманы или главы сообществ инициации, не имели права командовать другими. Более того, скоморохи чаще всего происходили из класса бродяг и нищих, которые были последними, кто мог считаться обладателем какой-либо власти, принудительной или нет (Brightman 1999).
Скоморохи пуэбло также олицетворяли богов, выступали в роли «полиции» во время ритуалов и обладали правом пороть и наказывать детей. Здесь скоморохи стали уже более автономной силой, поскольку существовали воинские сообщества, которые совмещали полицейские функции и скоморошество [379]. Но, возможно, самое впечатляющее проявление полицейских полномочий в руках шутов можно найти у квакиутлей во время церемоний зимнего солнцестояния. Во время этого ритуального сезона обычная социальная структура временно упразднялась, люди даже брали себе новые имена, а общество было организовано вокруг прав на исполнение определенных ролей в великих ритуальных действах: танцоры-каннибалы, громовые птицы, медведи гризли, киты-убийцы, тюлени, призраки и, что особенно важно, шуты (Boas 1897: 498–99; Curtis 1915: 156–158). Во многих отношениях эта система выглядит как трансформация набора сообществ инициации, упорядоченных по категориям, с добавлением дополнительных военных функций: подчеркивается, что многие из танцоров были воинами, и эта альтернативная социальная структура также начинает действовать, заменяя обычную, в условиях войны (Boas 1899: 101–102; ср. Codere 1950: 119) [380].
Высший порядок во время ритуального сезона олицетворяет собой Хаматса, или Пожиратель Людей,– человек, захваченный ужасным духом-каннибалом, который должен постепенно излечиться в ходе церемоний. Но именно скоморохи – шуты-танцоры, или нутлматль, которых часто сопровождают помощники – медведи гризли, вооруженные огромными медвежьими когтями,– выполняют функции «полиции племени в зимний период скопления людей и проведения церемоний» (MacLeod 1933: 339). Согласно Боасу,
«шуты-танцоры» также являются посланниками и помощниками Хаматса, которые помогают следить за соблюдением законов, касающихся церемоний. Они нападают на людей, бросая в них камни, бьют их палками или, в серьезных случаях, пронзают и убивают их копьями и боевыми топорами (Boas 1897: 468).
Говорят, что шуты угрожают или нападают на любого, кто споткнулся во время танца (Morland-Simpson 1888: 82; Boas 1890: 67), смеялся или кашлял во время представления (Boas 1897: 506) [381], по ошибке назвал кого-то летним именем (ibid.: 517) или даже слишком долго ел (ibid.: 551). Даже если информанты Боаса, очевидно, иногда преувеличивали ради театрального эффекта («если кто-то ошибется в танце, его убьет нутлматль» [ibid.]), скоморохи квакиутлей явно были гораздо более опасными персонажами, чем их калифорнийские коллеги. Во времена Боаса большинство из них были опытными воинами. Они также были еще более гротескными персонажами. Шуты-танцоры носили рваную одежду, красили лица в черный цвет или надевали маски с очень длинными носами. Из их носов всегда текло, и они приходили в возбуждение, если кто-то прикасался к ним или даже упоминал о них. Они кидались друг в друга соплями. Они выполняли [ритуальные] задания задом наперед и приходили в ярость, если кто-то пытался их поправить. Они постоянно делали вид, что швыряют камни в толпу. Некоторые изображали, что протыкают себя ножами, используя пузырьки с фальшивой кровью для симуляции ранения. Но не все их разрушительные действия были симуляцией. «Они вооружены дубинками и камнями, которые применяют ко всему, что возбуждает в них отвращение к красоте и порядку»,– писал Эдвард Кертис (Curtis 1915: 216); «Им неприятно видеть чистую и красивую одежду»,– добавил один из информантов Боаса. «Они рвут и пачкают ее, ломают каноэ, дома, чайники и ящики – словом, ведут себя как сумасшедшие во всех возможных отношениях» (Boas 1897: 469). Иногда шайка таких шутов в ярости пачкала всё, что попадалось на глаза, наполняя дома грязью и нечистотами и даже круша их [382] (Boas 1890: 66–68; 1897: 468–473, 506, 516, 564, 566–569; 1921: 1160; 1930: 146–150; Curtis 1915: 215–216, 231–232).
И снова те, кто не связан никаким порядком – кто, более того, выражает отвращение к самой идее порядка,– становятся теми, кто обеспечивает его соблюдение.
Общество Северо-Западного побережья не было эгалитарным ни в каком смысле. Около трети населения носила аристократические титулы, а в доколумбову эпоху примерно пятая часть была рабами (Donald 1997) [383]. Тем не менее не существовало ничего похожего на государство и никакого аппарата правления. Свободные взрослые люди не отдавали друг другу приказов, тем более подкрепленных угрозой применения силы [384]. В остальное время года не существовало ничего похожего на «полицию племени». Однако в период с ноября по февраль, когда целая серия инициаций в «тайные общества» перетекала в «зимний церемониал», сезон танцев и потлачей, подобное же «перетекание», по-видимому, происходило и с властью шутов.
В отличие от калифорнийских скоморохов, они не могли отдавать произвольные приказы по своему усмотрению, будучи всего лишь заместителями Пожирателя Людей, который один мог отдавать приказы [385]. Здесь мы уже начинаем наблюдать процесс разделения суверенитета. Право приказывать на Северо-Западном побережье принадлежало «сверхъестественной силе» (божеству в недифференцированном смысле) [386]; когда это божество являлось в человеческом обличии, это был безумный Хаматса, жаждущий человеческой плоти. Но Хаматса в основном издавал лишь невнятные звуки; он был неспособен приказать кому-либо сделать что-либо, кроме как принести еду. Пожиратель Людей в этом контексте очень напоминает монарха-чужеземца манке, чистую силу жизненной энергии, врывающуюся в мир живых, которую нужно приручить; с той разницей, что после приручения его суверенитет уничтожается и он снова становится обычным смертным. В свою очередь, шуты, похоже, были лишены какой-либо автономной власти отдавать приказы и поэтому просто следили за их исполнением.
Квакиутли (как и пуэбло) находятся уже на полпути к ситуации, описанной Лоуи для многих индейских обществ региона Великих равнин, когда в течение летних месяцев – времени, когда разрозненные группы собирались вместе сначала для большой охоты на бизонов, а затем для ритуалов Танца Солнца,– определенные кланы или воинские сообщества получали временные полицейские полномочия, которые позволяли им поддерживать дисциплину на охоте, разрешать споры по своему усмотрению и приводить в исполнение свои решения путем уничтожения имущества, избиения и даже в крайних случаях убийства непокорных, хотя в остальное время года споры решались путем посредничества и полиция прошлого лета имела не больше власти, чем кто-либо другой (Lowie 1927: 103–104; 1948b: 18–19; ср. 1909: 79, 82, 89, 96–98; 1948a: 40, 162, 325–326, 350; MacLeod 1937; Provinse 1937: 344–353; Llewellyn, Hoebel, and Adamson 1941). В остальное время года высшая власть в таких обществах по-прежнему принадлежала советам старейшин. Но в ритуальный сезон «полиция» или «солдаты» могли действовать с достаточной степенью свободы и безнаказанности, хотя всегда существовала система ротации, чтобы ни один человек или группа не занимали этих должностей два года подряд. Здесь были определенные следы связи полицейских полномочий со скоморохами и отщепенцами. Например, Роберту Лоуи, проводившему полевые исследования у ассинибойнов, некоторые из них сообщали, что их собственное Общество шутов пользовалось полицейскими полномочиями в летние месяцы (Lowie 1909: 72). Но в итоге Лоуи пришел к выводу, что, несмотря на частые совпадения «шутовских» и «полицейских» функций в регионе Великих равнин, систематической связи между ними не существует [387]. На самом деле, воинские сообщества [фратрии], ритуальные шуты или отщепенцы и временные полицейские ассоциации, похоже, по большей части разделились, так что те, кому были поручены полицейские полномочия, больше ни в каком смысле не олицетворяли никаких божеств [388].
Таким образом, мы можем наблюдать три этапа последовательного развития:
1. (Калифорния) Скоморохи как олицетворение божественной власти, их моральная логика является внешней по отношению к обществу и противоречит ему, у них есть полномочия повелевать и наказывать по собственному усмотрению, но только во время ритуалов.
2. (Северо-Западное побережье) Шуты как представители божественной власти, их моральная логика является внешней по отношению к обществу и противоречит ему, у них есть полицейские полномочия, которыми они могут пользоваться по собственному усмотрению во время церемоний, продолжающихся весь ритуальный сезон.
3. (Великие равнины) Временные полицейские сообщества, уже не божественные и не внешние, имеют произвольные полномочия принуждать к исполнению правил, которые делегированы им на время ритуального сезона, но распространяются не только на церемонии.
Я должен подчеркнуть, что это логически выведенная последовательность и она ни в коем случае не является попыткой исторической реконструкции. Реальный ход событий в каждом конкретном случае, скорее всего, был гораздо сложнее [389]. Тем не менее эта последовательность представляет одну из возможных моделей того, как суверенная власть могла, так сказать, выйти за свои рамки, даже будучи тщательно сдерживаемой в рамках ритуального сезона, чтобы не позволить ей пропитать и наполнить собой всё повседневное существование, как в современном государстве.
На самом деле, Лоуи как раз и задавался вопросом, почему этого не произошло. В своей лекции памяти Томаса Хаксли 1948 года под названием «Некоторые аспекты политической организации у американских аборигенов» (Lowie 1948b) Лоуи специально рассматривал вопрос о том, почему в Америках по большей части не смогли развиться государства, и пришел к выводу, что коренные жители Америки создали институциональные механизмы, препятствующие этому. Данный тезис напоминает аргумент Пьера Кластра из его книги «Общество против государства» (Clastres 1977) о том, что власть вождей в большинстве северо- и южноамериканских обществ строилась так, чтобы не развиться в произвольную суверенную власть – власть, которую нельзя поставить под сомнение, поскольку она в конечном итоге подкреплена силой,– и это не случайно. Аргумент Кластра был напрямую заимствован у Лоуи [390]. Даже концовка эссе Кластра похожа на концовку лекции Лоуи: оба приходят к выводу, что, поскольку светская власть вождей была «придумана», чтобы предотвратить появление иных властей с правом приказывать, последние могли возникнуть только в религиозной сфере, из пророчества или какой-то подобной апелляции к внешнему космическому авторитету (Lowie 1948b: 21–22; P. Clastres 1977: 183–186).
Насколько я знаю, никто всерьез не занимался разработкой теории пророческого происхождения государства. Предположительно, это связано с тем, что она не находит подтверждения эмпирическими данными. Один из немногих исследователей, которые серьезно отнеслись к этому аргументу, Фернандо Сантос-Гранеро (Santos-Granero 1993), делает очевидный вывод о том, что харизматическое господство такого рода нестабильно и что даже в тех местах, где ему, как представляется, удалось институционализироваться, например у амуэша в перуанской Амазонии, власть жрецов постоянно переживала спады и подъемы, подобно гумса/гумлао [391]. Хотя известны примеры пророков, основывающих государства (очевидный пример – Мухаммед), в истории человечества такие события удивительно редки.
И всё же кажется, что эта идея в широком смысле верна. Основным примером, на который ссылался сам Кластр, были пророки тупи-гуарани, которые уводили целые общины на поиски «земли без зла», где основные дилеммы смерти и воспроизводства будут окончательно решены, а разделение миров богов и людей отменено (см. также: H. Clastres 1995). Подобное утопическое видение, кажется, действительно лежит в основе самого проекта создания королевств и, позднее, государств. Я сам отмечал аналогию между ролью пророков у нуэров и шиллукскими ретами: можно сказать, что если пророки предсказывают полное разрешение великих дилемм человеческого существования в будущем, то божественные цари воплощают частичное разрешение тех же дилемм в настоящем, их дворы представляют собой своего рода уменьшенную версию рая.
Означает ли это, что божественная монархическая власть представляет собой окончательный прорыв божественного в сферу человеческой жизни, своего рода разрушение сдерживающих его ритуальных или сезонных рамок? Я думаю, что это верно лишь в очень ограниченной степени. Как правило, речь идет лишь о хрупком и уменьшенном подобии рая. Чтобы проиллюстрировать сказанное, позвольте мне обратиться к последнему североамериканскому примеру – королевству натчезов на территории нынешней Южной Луизианы. Оно считается единственным по-настоящему недвусмысленным примером божественной монархической власти к северу от Рио-Гранде.