Несмотря на всю свою этнографическую и теоретическую одержимость самоопределяющимися социокультурными монадами, антропологи давно признали, что общества никогда не находились в одиночестве и всегда пребывали во взаимозависимом состоянии. Задолго до того, как мир-системная теория превратила отношения между ядром и периферией в принципиально значимый вопрос гуманитарных наук, существовало одно общераспространенное антропологическое наблюдение – если не общераспространенная культурная теория: общества организуются в региональные системы, состоящие из господствующих центров и зависимых удаленных территорий (hinterlands), а следовательно, они адаптируются друг к другу в структурной форме и культурном содержании. (Здесь вспоминается кое-что, чему я научился у Альтюссера: просто распознать некий феномен – это не то же самое, что знать его правильное теоретическое место.) Все свидетельства указывают на то, что культурный порядок всегда имел региональный характер – либо, по меньшей мере со времен неолита, для него было повсеместно свойственно наличие градиентов политико-культурной власти, сосредоточенных в соответствующих апикальных центрах.
Такая же ситуация была характерна и для коренных народов Америки – как Северной, так и Южной, от племен до империй,– когда, как писал Кларк Уисслер, «было невозможно далеко продвинуться в изучении той или иной территории без осознания доминирования одного или нескольких племен над другими» (Wissler 1938: 261). Наряду с Альфредом Крёбером, Уисслер был ключевой фигурой в развитии исследований культурных ареалов – научного направления начала XX века, которое сегодня во многом забыто. Хотя основной интерес Уисслера и Крёбера заключался в реконструкции истории на основе распределения «культурных черт» (culture traits), благодаря этому они пришли к пониманию того, что между обществами того или иного региона присутствуют отношения центр-периферийного типа. Осознавая свою силу, господствующие племена ареала, писал Уисслер, выступали «центрами влияния» (ibid.). Со своей стороны, Крёбер в работе «Культурные и природные ареалы коренных народов Северной Америки» (Kroeber 1947: 5) поддержал утверждение Уисслера о том, что доминирующий центр был «точкой интеграции ареала». Центр выступал «культурным пиком», откуда расходились те формы и практики, которые объединяли и отличали общества региона. Кроме того, и Крёбер, и Уисслер выделили определенные динамические характеристики, которые лишь спустя десятилетия будут поняты как повторяющиеся и системные свойства подобных мультикультурных конфигураций. Они установили, что для центров характерны восходящие и нисходящие траектории с расширением и сжатием в условиях конкуренции, вплоть до того, что прежние периферийные общества зачастую попадают в центр, как будто границы культурного ареала оказываются нестабильными,– и это заодно означает, что значимые политические силы действуют не только в ядре, но и на периферии системы (ср.: Helms 1993: 187f.). Уисслер особо подчеркивал этот момент, рассматривая возвышение племен тетон-дакота и шайеннов с маргинальных позиций до господства на Великих равнинах в XIX веке: «Они сформировали фокус центрального кластера племен, влияние которого наблюдается по всему региону и его соответствующему развитию» (Wissler 1938: 261). Но в таком случае подобное господство было характерно не только для великих американских цивилизаций наподобие инков, майя или мешиков: «Мы установили, что центры высокой культуры в Мексике и Перу не являются по-настоящему уникальными образованиями – они обладают множеством фундаментальных признаков, общих для менее цивилизованных народов в пограничных ареалах обоих американских континентов» (ibid.: 383).
В течение нескольких десятилетий после Второй мировой войны появилось несколько всё более изощренных (хотя, по-видимому, и не связанных между собой) антропологических описаний культурных порядков, расходившихся вовне из господствующих центров в региональном или мировом масштабе, причем последние из этих описаний находятся в диалоге с современными парадигмами глобализации. Помимо концепции сегментарных государств Саутхолла, отметим работу Крёбера (Kroeber 1945) об ойкумене Старого Света, состоявшей из взаимосвязанных «высоких цивилизаций», которые начиная примерно с 1000 года до н. э. появлялись от Гибралтарского пролива до Явы, причем каждая из них имела собственные культурные сателлиты на задворках. В этой связи в своем энциклопедическом учебнике «Антропология» Крёбер (Kroeber 1948) отметил «редукцию» культуры по мере ее распространения из более развитых регионов. Его «основная идея» заключалась в том, что «культура постепенно расходится в радиальных направлениях из тех центральных узлов, где она создается, в отсталые маргинальные территории, хотя здесь и отсутствует исходная зависимость периферий, исключающая их последующее автономное развитие». В связи с последним замечанием Крёбер вновь обратил внимание на нестабильность этих региональных иерархий, отметив, что занимающие высокую позицию центры могут смещаться по мере появления новых, даже расположенных по краям, «пока прежняя периферия сама не окажется в фокусе» (ibid.: 701–702).
В последующей критике Мортоном Фридом (Fried 1967, 1975) антропологических представлений о «племени» как самодетерминируемой туземной форме утверждалось, что любые племена – как в древности, так и в более поздние периоды – создавались колониальными импульсами уже существующих государств (используя современную терминологию, можно говорить об «эффекте государства»). Так происходило даже несмотря на то, что большинство государств сами представляли собой вторичные формации, которые прямо или косвенно появлялись под воздействиями, исходившими от немногих первичных, независимо появившихся государств. Если допустить, что происхождение вторичных государств было связано с государствами исходными, добавив к этому происхождение племен под воздействием уже существующих государств, то весь мир, согласно Фриду, опять же будет состоять из мультикультурных констелляций типа «ядро – периферия».
Дебора Геверц, занимавшаяся межкультурными отношениями в среднем течении реки Сепик в Новой Гвинее, была едва ли не единственным антропологом, обнаружившим среди «племенных» обществ мир-систему в духе знаменитого анализа капиталистической мир-системы Модерна, выполненного Иммануилом Валлерстайном в 1970-х годах [356]. Кое-кто из исследователей вспомнил предшествующие дискуссии о культурных ареалах (см., например, работу Kowalewski 1996), но даже те, кто отвергал это сравнение, описывали региональные конфигурации «безгосударственных» обществ в очень похожих терминах. Барри Крейг и Джордж И. Б. Моррен-младший в своем обзоре нескольких региональных систем равнинной и горной частей Новой Гвинеи предпочитали говорить о «культурных сферах», хотя по смыслу они мало отличались от культурных ареалов Уисслера: «Сфера представляет собой обширную в политическом плане, сегментарную, сетчатую мозаику локальных групп, которые, несмотря на наблюдаемое этнолингвистическое разнообразие, имеют общую традицию и находятся под сильным влиянием одной или нескольких ядерных групп в историко-географическом центре (центрах) своего региона» (Craig and Morren 1990: 10). Именно в таких формулировках указанные авторы описывают сферу региона Горный Ок – в главе 1 мы уже обращались к присутствующим в нем центр-периферийным отношениям, поддерживаемым при помощи ритуалов. Кристофер Чейз-Данн и Келли М. Манн (Chase-Dunn and Mann 1998) в своем обширном исследовании отношений между народом винту и его соседями в той части Калифорнии, где проживают коренные народы, также отвергают аналогию с классическим подходом к культурным ареалам, хотя в более широком плане то, что они описывают, представляют собой еще более крупный мультикультурный порядок, в центре которого находятся народы помо и патвин. Не будет преувеличением рассматривать такие региональные иерархии как «мир-системы», поскольку для включенных в них народов они представляют собой человеческий мир. Центры, из которых распространялись культурные влияния, как правило, превосходили находившиеся за их пределами общества по богатству, численности населения, ритуальной мощи, пышности церемоний, художественным и архитектурным достижениям и военной доблести – и народы с их задворков с этим бы согласились. Однако черты сходства заканчиваются, когда дело доходит до экономической эксплуатации периферийных обществ обществами господствующими или материальной зависимости первых от вторых в духе индустриального уклада. В предисловии к одному из сборников по мир-системной теории и археологии Питер Перегрин (Peregrine 1996: 3–4) отмечал:
Все эти новые определения отношений типа «ядро – периферия», по-видимому, объединяет представление о том, что мировые системы действительно существовали в доисторических, докапиталистических контекстах, однако при этом признается, что определения таких отношений у Валлерстайна слишком строги, чтобы их можно было применять к ним напрямую… Большинство исследователей так или иначе утверждали, что зависимость или эксплуатация являются базовой характеристикой мировой капиталистической системы, но для докапиталистических мировых систем дело, возможно, обстояло иначе. При отсутствии этой зависимости модели отношений типа «ядро – периферия» открывают возможность использования мир-системной перспективы для целого спектра докапиталистических и некапиталистических ситуаций.
Этнографический тезис – как и в случае регионов Сепик и Горный Ок – в данном случае заключается в том, что культурные достижения господствующих народов функционируют в качестве демонстрационных эффектов их привилегированных отношений со сверхчеловеческими силами, обеспечивающими человеческое благополучие. Отсюда и проистекает перемещение ритуалов и иных культурных форм заимствования космологических элементов – включая даже богов, предков, кланы и тотемы – от центра к народам за его пределами.
В еще одной чрезвычайно важной поправке к мир-системной теории Кайса Экхольм, Джонатан Фридман и их коллеги по ряду амбициозных работ утверждали, что политическая экономика планетарного – или по меньшей мере в масштабах одного из полушарий – размаха существовала с момента ее зарождения в цивилизациях Месопотамии пять тысяч лет назад (см.: J. Friedman and Rowlands 1978; Ekholm and Friedman 1979; Ekholm 1980; J. Friedman 1992; K. E. Friedman and J. Friedman 2008). Возможно, существовали и другие первоначальные цивилизации, например в Китае, однако они были интегрированы в единую, исторически связанную глобальную сеть региональных политий, включая и ту мир-систему, которая сложилась в эпоху Модерна в Европе [357], поздно приняв эстафету у Ближнего Востока. Хотя Фридман открыто выступал против объяснения отдельных культурных формаций на основе характерного для них способа производства, на этом межкультурном уровне его анализ центр-периферийных отношений воспроизводит классические утилитаристские аргументы – по сути, характерные черты модерной мир-системы индустриального капитала. Господствующие региональные центры представляют собой производственные узлы, которые эксплуатируют периферийные общества, организованные в качестве специализированных поставщиков различного сырья. Так происходит до того момента, пока избыток капитальных активов в центре не спровоцирует производственный кризис, рост цен на сырье, бегство капитала во внешние сферы, после чего следует крах ядра с нередким приходом на смену той или иной внешней группы. Разделять представления Фридмана об экономике центр-периферийных отношений не требуется, но следует всё время помнить о его наблюдении за их нестабильным, конкурентным характером, а в особенности о вызовах центру со стороны периферий – этот процесс обычно предшествует уподоблению окраин центру под действием мягкой силы и становится возможным посредством подобной ассимиляции.
По моему мнению, если выбирать общую модель из нескольких существующих антропологий центр-периферийных отношений, то наиболее подходящей окажется концепция «галактической политии», сформулированная Стэнли Тамбиа в конце 1970-х годов, а в начале следующего десятилетия дополненная схожими построениями Мэри Хелмс (см.: Tambiah 1976, 1985, 1987; Helms 1988, 1993) [358]. Тамбиа сформулировал этот термин применительно к таким домодерным цивилизациям Юго-Восточной Азии, как Сукхотаи, Аютия, Ангкор-Ват, Паган, Шривиджая и Маджапахит, хотя, как нам уже известно, подобные констелляции с апикальными центрами, воспроизводящимися в уменьшенной версии по мере их продвижения в слаборазвитые отдаленные районы, выступали повсеместным способом организации межкультурного порядка с самого начала письменной истории и антропологии. Однако, в отличие от экономической модели Экхольм – Фридмана, для Тамбиа галактическая полития представляла собой космополитический порядок: космология и полития выступали двумя модальностями одной и той же фундаментальной структуры (см. главы 3 и 4). В полном соответствии с классическим устройством Вселенной в виде мандалы, государства, управляемые буддистскими (чаккаватин) и индуистскими (дэвараджа) царями царей, реализовывали в другом регистре творческую силу и моральную добродетель, которые с постепенно уменьшающимся эффектом расходились от изначального, более совершенного центра к более грубым его копиям [эманациям], располагавшимся на внешних пределах мира:
Утверждается, что император, вращающий колесо, торжественно призывает его катиться наружу и колесо последовательно катится на Восток, Юг, Север и Запад. Когда могущественный монарх со своей вчетверо большей армией появлялся в каждой части света, следуя за колесом, цари-соперники падали ниц в знак покорности. Чаккаватти позволил им сохранить свои владения при условии соблюдения пяти моральных принципов, обязательных для простых буддистов (Tambiah 1976: 45–46).
Тамбиа делает важное замечание: галактическая полития имела «центрированный», а не «централизованный» характер, поскольку власть суверена – хотя в теории она и простиралась до бесконечности по всему миру во всех направлениях – на практике была ограничена управлением столицей и окружающими провинциями, за пределами которых находились самоуправляемые, платящие дань княжества, а еще дальше располагалась неуправляемая зона, связанная с ядром в лучшем случае при помощи набегов и торговли. Нередко отмечается, что горизонт космократических притязаний галактических правителей выходит за рамки их административного контроля, однако не следует забывать, что молва об их силах божественного происхождения действительно расходится за пределы их способности эти силы применять. Тем самым возникает масштабное культурное подчинение народов отдаленных территорий без нужды в применении реал-политического принуждения.
Таким образом, мягкая сила появляется в космическом центре, который в перечисленных монархиях Юго-Восточной Азии выступал центром мира, axis mundi [мировой осью – лат.], пролегавшей через дворец монарха и расположенные поблизости храмы господствующих культов его державы. Во многих крупных царствах эта располагавшаяся в центре конструкция отождествлялась с горой Меру – знаменитой вселенской горой индийской традиции, через которую транслировались божественные силы, позволявшие священному правителю «вести завоевания» по всем направлениям. Кроме того, здесь хранились регалии царской власти и обереги: статуи Будды, лингам Шивы, легендарные крисы [кинжалы], сакральные драгоценности и прочие наследственные королевские реликвии – присутствовавшие в этих предметах субъективные полномочия суверенитета были в той же степени объективированы в монархической власти, что монархическая власть была объективирована в них – moi subtil [сама суть – франц.] правителя, согласно формулировке некоторых древних текстов (Coedès 1968: 101) [359]. Либо, как это было в случае с Изумрудным Буддой, Синхала-Буддой [360] и другими историческими оберегами власти тайских монархов, статую «оживляло» «присутствие» самого Будды – от нее исходила «зажигательная энергия», которая благословляла и оплодотворяла мир (Tambiah 1984: 204ff.). Тамбиа приводит тщательные документальные подробности процесса, при помощи которого изображения связываются серией «реинкарнаций» с самим Буддой, затем освящаются в ритуалах, благодаря которым Будда начинает пребывать в статуе, а также в декламациях, наполняющих статую биографией Будды,– кульминационный момент достигается в церемониях открытия глаз статуи. Среди других плодотворных эффектов, которые теперь могли распространяться вовне зажигательной энергией Будды, особое место занимал дождь. Таким образом, у всепроникающего анимизма далеких горных племен Юго-Восточной Азии имелся собственный аналог в виде феномена, который можно назвать «политическим анимизмом» центров цивилизации (ср.: Århem and Sprenger 2016). Помимо династических героев, индуистских богов или Будды, которые могли помещаться в таких объектах державности, наделяя их агентивными способностями приносить процветание и защитной силой, могли присутствовать отдельные предметы, происходящие из отдаленных мест. В качестве примера можно привести амулеты тайских лесных монахов, через которые, согласно еще одному документальному свидетельству Тамбиа, могущество дикой природы передавалось центрам цивилизации на территории монархии [361].
Столица типичной космической политии – царства Сукхотаи XIV века – сама представляла собой нечто вроде мандалы: в центре ее располагались дворец монарха и главный ват [буддийский монастырь], которые были окружены тремя концентрическими валами с воротами, расположенными по сторонам света (см.: Kasetsiri 1976; Tambiah 1976). Столицу, находившуюся под непосредственным контролем монарха, окружала зона, состоявшая из четырех главных провинций (муанг), которыми правили сыновья галактического суверена – их престолы находились во второстепенных центрах, расположение которых было скоординировано со столицей, опять же, по сторонам света. По своей структуре и придворным практикам эти полуавтономные структуры с княжеским статусом воспроизводили галактический центр в уменьшенной форме. За их пределами лежал внешний круг более или менее независимых княжеств, населенных различными этническими группами и управляемых собственными традиционными правителями. Некоторые из них признавали верховенство правителя Сукхотаи и платили ему дань; тогда как другие, расположенные в различных отдаленных местах наподобие Малаккского полуострова, явно входили во владения Сукхотаи, скорее номинально, нежели в политическом смысле. Пришедшее на смену этой державе сиамское царство Аютия в ранний период своей истории имело, по сути, такую же структуру. Сыновья правителей управляли четырьмя основными владениями к востоку, западу, северу и югу от столицы, а далее располагалась внешняя зона суверенитета, которая затем переходила в сферу, на которую распространялась космократическая идеология, но в то же время эта зона фактически охватила царство Сукхотаи (в числе прочих плативших дань «вассальных государств») в 1385 году и его сателлитов в 1438 году. Распространенность этой галактической модели из трех кругов и четырех направлений неслучайна – причем не только в Юго-Восточной Азии (ср.: Lincoln 2007) [362].
Эта карта, составленная для книги Шелдона Поллока «Язык богов в мире людей» (Pollock 2009), воспроизводится в настоящем издании с разрешения правообладателя и с некоторыми изменениями.