Примерно через год своего правления Ранавалона родила сына, который, несмотря на обстоятельства его рождения, был объявлен отпрыском Радамы в результате некоего таинственного духовного зачатия. Ему дали имя Икотосехено, хотя в официальных документах его повсеместно называют Ракотонд Радама, или «маленький мальчик короля Радамы». С подросткового возраста принц стал всё больше и больше походить на Андриамихаджу, который, по слухам, и был его настоящим отцом: он примкнул к прогрессивной фракции при дворе, стал преданным компаньоном тех немногих иностранцев, которым разрешили остаться в городе, и защитником христиан королевства. (Сам принц, однако, считал себя деистом.) Королева к этому времени решительно переметнулась в лагерь традиционалистов, но в ее глазах принц не мог поступить неправильно. К 1850-м годам они стали открыто действовать наперекор друг другу. Ракотонд Радама начал активно поощрять круг либерально настроенных молодых компаньонов, известных как Менамасо, или «красноглазые», якобы из-за их пристрастия к диким ночным вечеринкам. По мере того как королева всё больше полагалась на пантеон королевских сампи, ее сын начал открыто высмеивать этот культ, однажды даже поджег святилище Келималазы. Когда королева, становясь всё более вспыльчивой и своевольной, стала впадать в ярость при малейшей провокации и приговаривать к смерти десятки людей за раз, ее сын взял за правило просто входить в тюрьмы, где содержались те, кого он считал несправедливо обвиненными, освобождать их от оков и давать им деньги на безопасное путешествие домой. Некоторые утверждали, что таким образом он освободил буквально тысячи людей (Régnon 1863: 57–64; Anon. 1900: 486). Неясно, то ли его мать просто списала всё это на юношеские забавы, то ли ее советники боялись доложить ей, что это вообще происходит.

В 1855 году, за шесть лет до смерти матери, Ракотонд Радама уже подписал тайное соглашение с французскими представителями, пообещав открыть страну для иностранных инвестиций, как только придет к власти. Он также начал расставлять своих соратников из Менамасо на руководящие посты, особенно в судебной системе, в противовес традиционалистской военной элите, контролировавшей государственные дела. И когда в 1861 году он наконец пришел к власти в возрасте тридцати одного года, он быстро отменил почти все политические решения своей матери. Действительно, если о королеве Ранавалоне можно сказать, что, придя к власти, она попыталась воплотить в жизнь требования восстания женщин 1822 года, то о новом короле Радаме II можно сказать, что он попытался создать своего рода либеральную и светскую версию милленаристского ви́дения Райнициандаваны 1834 года, столь жестоко подавленного его матерью. Радама II призвал положить конец военному призыву; он резко сократил использование принудительного труда, отменив смертную казнь и испытание ядом; провозгласил свободу религии, отказался от наиболее зрелищных публичных ритуалов, отменил таможенные тарифы и открыл страну для внешней торговли. Он также дал понять, что его конечной целью является отмена рабства и полное расформирование постоянной армии королевства. В течение очень короткого периода времени это действительно привело к чему-то очень похожему на апокалиптический сценарий.

Проблема проекта Радамы II заключалась в том, что, хотя изоляционистская стратегия его матери могла показаться жестокой и варварской, с учетом геополитической ситуации на Мадагаскаре, она имела глубокий смысл. Как только страна была открыта и особенно когда иностранцам разрешили покупать землю, в Антананариву мгновенно вторглась небольшая армия корпоративных агентов, дипломатов, спекулянтов, идеологов быстрого обогащения, а также ловкачей, выдающих себя за кого-то из вышеперечисленных. Инфраструктурное развитие королевства, даже его монетный двор, были переданы в руки гигантского французского конгломерата, который при поддержке Наполеона III якобы даже намеревался присвоить себе исторически бесперспективное название Французской Ост-Индской компании; иностранцы начали скупать рабов и создавать сахарные плантации на равнинах вокруг столицы; поползли слухи, что иностранные инвесторы готовятся приобрести большие куски острова оптом.

Вскоре столица погрузилась в атмосферу социального распада и разгула преступности. Улучшению ситуации не способствовал тот факт, что под влиянием Менамасо и некоторых французских советников двор молодого короля стал очень сильно напоминать двор Цимарофи: марихуана, гашиш и опиум, которые теперь производились в большом количестве наряду с ромом, дистиллируемым на новых сахарных плантациях, открыто употреблялись во время ночных оргий с шампанским во дворце. И опять же, сексуальные излишества такого рода, хотя они и смущали миссионеров [337], сами по себе не были чем-то особенно скандальным – примерно так и должен был вести себя молодой принц. Но в контексте времени это сочетание опьянения, иностранного влияния, беспорядочных политических решений и незрелого потакания своим прихотям явно должно было восприниматься как повторение именно того поведения, которое вызывало восстания против монархов-мужчин в прошлом,– только теперь в намного более крупном масштабе.

В конце зимы 1863 года до столицы дошли слухи об эпидемии одержимости духами, «танцевальной мании», как стали называть ее миссионеры. Пострадавшие сначала чувствовали недомогание и лихорадку, им казалось, что на них давит тяжелый груз; постепенно они впадали в состояние, похожее на транс, и испытывали постоянную потребность танцевать. Вот как придворный врач Радамы, некий доктор Дэвидсон, которому в то время было поручено диагностировать это явление, описывал начало болезни в статье, которую он позже опубликовал в «Эдинбургском медицинском журнале»:

В феврале 1863 года до европейцев, проживающих в столице Антананариву, дошли слухи о новой болезни, которая, как говорили, появилась на западе или юго-западе. Туземцы называли ее Иманенджана, а танцоров – Раманенджана, словом, которое, вероятно, происходит от корня, обозначающего накаливание…

Однако через некоторое время она достигла столицы, а в марте стала обычным явлением. Сначала в публичных местах можно было увидеть группы из двух или трех человек, танцующих в сопровождении музыкантов и других сопровождающих; через несколько недель их число увеличилось до сотни, так что нельзя было выйти за дверь, чтобы не встретить группы этих танцоров. Эта болезнь быстро распространилась, как инфекция, даже в самых отдаленных деревнях центральной провинции Имерины, так что, когда нам довелось посетить отдаленную часть страны, мы обнаружили, что даже в отдаленных деревушках и, что еще более удивительно, возле одиноких домиков раздаются звуки музыки, свидетельствующие о том, что мания распространилась и там…

Пострадавшие принадлежали в основном, но отнюдь не исключительно, к низшим классам. Подавляющее большинство составляли молодые женщины в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет; однако среди танцующих можно было увидеть и значительное количество мужчин, но оно определенно не превышало четверти от общего числа заболевших, и они также принадлежали в основном к низшим слоям общества (Davidson 1867: 131; 1889: 21–22).

Внезапное появление музыкантов повсюду может показаться загадкой, но на Мадагаскаре существует давняя традиция музыкальной диагностики и лечения. Если есть основания полагать, что болезнь могла быть вызвана неким невидимым существом, желающим дать о себе знать, а таких существ немало: Било, Тромба, Саламанга и т. д.,– необходимо прежде всего определить, что это за дух, по тому, на какую музыку он реагирует; затем, если получится, позволить незваному гостю вытанцевать себя наружу и в процессе выразить любое послание, которое он, возможно, намеревается передать. Последнее очень важно. Обиженный тем, что его не слушают, дух мог оказаться смертоносным для своего хозяина.

Вскоре Иманенджана превратилось в нечто среднее между эпидемией и народным восстанием. Один из французских историков (Raison-Jourde 1976; 1991: 269–284) даже назвал произошедшее своего рода революцией в театре теней – что кажется вполне правильным: я бы только добавил, что вскоре в ней соединились наиболее значимые темы 1822 и 1834 годов. Конечно, женщины, рабы и особенно обращенные в рабство женщины теряли больше всего в том случае, если Мадагаскар действительно превращался в плантационную экономику под эгидой иностранных корпораций и инвесторов [338].

Однако тот, кто задумывался об открытом неповиновении правительству, наверняка знал и о судьбе женщин, шедших на Антананариву при Радаме I, или, если уж на то пошло, о том, что случилось с самим Райнициандаваной. Каким-то образом в видениях и трансах танцовщиц, в историях, воссозданных теми, кто пытался их вылечить, в подпольных политических союзах, которые таким образом начали создаваться, начала формироваться форма восстания, которую правительству оказалось совершенно невозможно подавить. Мы не знаем, как именно эти элементы сложились воедино, но мы знаем, что произошло после этого.

Поначалу королевство наполнилось слухами. Ни западная медицина, ни христианский экзорцизм, казалось, не оказывали никакого воздействия на пораженных болезнью. Говорили, что в той или иной форме королевские предки возвращаются, но пока не было последовательного нарратива о том, почему и какие именно. Уильям Эллис, посланник Лондонского миссионерского общества, застал короля в тот момент, когда слухи только начали доходить до дворца:

Когда я отправился к королю, то застал его сильно взволнованным сообщениями о новой разновидности болезни, которая появилась в некоторых деревнях неподалеку от столицы. Эти сообщения поступали из разных мест уже два или три дня. Люди, по его словам, видели странные зрелища в воздухе и слышали неземные звуки. Духи его предков были замечены на небе, они приходят в Антананариву, и скоро должны произойти какие-то великие события, но какие, он не знает. По его словам, он не верил в призраков, но поскольку сообщения поступали от такого количества людей – почти сорока – и продолжали поступать целых три дня, он не знал, что об этом думать. «Было ли это знамением,– спросил он,– конца света?» (W. Ellis 1867: 253)

Эллис заверил его, что это не так, поскольку это произойдет только после того, как все народы будут обращены в христианство. Постепенно истории начали срастаться воедино. В женщин вселялись духи королевских носильщиков багажа. Следует напомнить, что одной из самых тяжелых форм угнетения при старом режиме были периодические увеселительные поездки королевы, для которых нужно было перевозить все придворные вещи, а тысячи деревенских жителей заставляли работать носильщиками, не получая ни еды, ни снабжения, в результате чего многие не справлялись с нагрузкой и умирали. Теперь духи этих несчастных жертв спускались с Амбондромбе, горы мертвых, потому что Ранавалона I была намерена прийти и наказать своего сына за то, что он позволил христианам вернуться в столицу (он даже посещал их часовни и сопровождал их в молитвах!). В «Тантаре» приводится несколько историй, которые начали распространяться – некоторые из них говорят о гражданской войне между бывшими монархами, которой опасались во времена Райнициандаваны. Например, автор следующего рассказа, похоже, был отчасти вднохновлен увиденными издалека лесными пожарами вдоль склонов Амбондромбе:

Когда Мать Ранавалона умерла и приехала в Амбондромбе, андриана и простолюдины на Амбондромбе были счастливы и ликовали, и люди кричали от радости, и солдаты стояли в строю, и играла музыка, и пушки палили во все стороны. Празднования продолжались более полумесяца. Матери Ранавалоне поднесли много быков и много пушек, так что даже в Амбондромбе весь город ахнул от величия восхождения королевы. Через некоторое время в Амбондромбе приехали дворцовые служители из Антананариву [предположительно, потому что они умерли] и сказали Матушке Ранавалоне: «Радама II и народ молятся».

Мать Ранавалона была в ярости и говорила с Радамой, говоря: «Говорят, что Икотосехено и мои подданные в Антананариву молятся». И, как утверждается, отец Радама сказал ей: «Он принадлежит нам обоим. Пусть делает что хочет, ведь он наш единственный ребенок».

Когда Мать Ранавалона услышала слова Радамы, она в ярости воскликнула: «Так кто же из смертных заставил Икотосехено начать молиться?», обращаясь при этом к жителям Антананариву.

Разъяренная, она отправилась в столицу. Радама пытался остановить ее, но она не позволила; Радама пытался перекрыть дорогу, но не смог; Радама приказал зажечь лес вокруг шоссе, но и тогда он не смог остановить ее; она всё равно была полна решимости схватить сына, потому что ничто не было ей так ненавистно, как молитва.

И когда она ушла, Радама был раздосадован, ведь ему дали не так много солдат, всего лишь горстку, призванную следовать за ним, когда он отправится в Антананариву. Тогда Мать Ранавалона в гневе сказала: «Я верю в вас, вы, армия, которая следует за мной, и вы, остальные, кто отказывается покинуть свою госпожу (имея в виду небольшое количество солдат и гражданских лиц с ней). Мы должны отправиться в путь этой же ночью!» (Callet 1908: 640) [339]

Видимо, ни одному из монархов не удалось собрать в стране мертвых достаточно сил, чтобы поддержать поход на столицу. Однако королева знала, как собрать подкрепление, и поэтому, говорится далее, когда на следующий день ее спутники начали слабеть под тяжестью ее багажа, она приказала им захватывать в качестве носильщиков всех, кто попадется им на пути,– и, видимо, оставила своего покойного мужа беспомощно прозябать позади, поскольку Радама I больше не играет никакой роли в этой истории.

Вскоре одержимые женщины и их сопровождающие стали забираться в гробницы и на вершины священных гор, где танцевали с бутылками воды на голове или бросались с высоты, чтобы вернуться невредимыми; другие надевали свои лучшие наряды и шествовали процессиями к столице, срывая шляпы у всех проходящих мимо мужчин, утверждая, что они должны были снять их из уважения к проходящей королеве. Часто они ничего не ели несколько дней подряд, но при этом показывали, что способны на невозможные подвиги. К караванам присоединялись рабы: одни были закованы в невидимые цепи, другие внезапно падали, корчась от ударов невидимых надсмотрщиков, и полосы от призрачных плетей загадочным образом появлялись на их плоти. На новые плантации вокруг столицы совершались многочисленные набеги, урожаи, выращенные на продажу, захватывались и складывались в гробницах, а в город со всех сторон спускались танцовщицы, несущие стебли сахарного тростника.

Многие сходились на равнину Махамасина, широкое открытое пространство у подножия холма Антананариву, где находится священный камень, на котором монархи мерина традиционно вступают в должность. «Этот камень,– отмечает Дэвидсон,– был их излюбленным местом встречи. Они танцевали здесь часами напролет, а в завершение возлагали на камень сахарный тростник в качестве своеобразного подношения» (Davidson 1867: 133). Одурманенный наркотиками и всё более растерянный король колебался между патерналистским снисхождением и периодическими неэффективными попытками полицейских репрессий:

[Раманенджана] передавали плоды земли, они захватывали всё, что им нравилось, будь то апельсины, сахарный тростник или бананы. Они не испытывали ни малейшего страха перед колючками, поскольку часто владельцы окружали такие поля колючими изгородями, но они просто шли через колючки, и ни одна часть их тела при этом не пострадала; они делали всё, что требовалось, чтобы захватить плоды земли и отнести их царю. Даже если эта земля охранялась ее владельцем, они просто брали ее, а их родственники платили деньги позже, потому что Радама II издал указ: «Того, кто встанет на пути тех, кто болен, я объявляю виновным, не стойте на их пути, пусть берут что хотят, ибо они больны». И там, у священного камня в Махамасине, они брали то, что присвоили; они не ели это, вовсе нет, они клали это на священный камень, или на вершину горы, или на крышку гробницы; и время от времени кто-нибудь уносил это домой, чтобы положить в Уголок Предков. А когда они преподносили сахарный тростник и другие плоды земли, иногда их лихорадка ослабевала [340].

И говорят, что были некоторые больные Раманенджана, которые вошли в рову [королевский комплекс] со словами: «Где Радама II?»

И охранники сказали: «Он здесь, внутри ровы».

И больные женщины снова заговорили: «Войдем, ибо мать его послала нас сюда, чтобы увидеть его».

Стражники передали эти слова Радаме, и он позволил больным женщинам войти, и, оказавшись перед ним, больные женщины сказали: «Будь здоров, мой господин! Живи долго, мой господин! Пусть ты состаришься подле твоей матери!»

И Радама был ошеломлен словами «Пусть ты состаришься подле твоей матери». Но, спросил он себя, разве моя мать не умерла?

Тогда больная женщина заговорила и сказала: «Мой господин! Твоя мать ждет тебя в Махамасине».

Радама II снова был потрясен, услышав это, но затем приказал арестовать женщину, потому что в Махамасине не было ничего, кроме бесчисленных больных вокруг священного камня и тех, кто пел для них. И когда Радама увидел, что больная женщина, будучи связанной, находится на грани смерти, он приказал ее отпустить… (Callet 1908: 641) [341]

Упоминаемые выше «плоды земли» рассматривались именно как сантатра, которые преподносились монарху в качестве жеста почтения и одновременно признания его в качестве ребенка, воспитанного народом. На самом деле, каждый элемент этой церемонии, в которой участвовали почти исключительно представители трудящихся классов, мог быть задуман, чтобы еще раз показать, что, по-хорошему, человеческий труд должен быть направлен на более широкую ритуальную систему, которая питает суверена (а не на, к примеру, международно ориентированное коммерческое предприятие). Например, переноска сахарного тростника напоминает процессии, проводимые во время ритуалов обрезания – обрезание самого государя за много лет до этого стало невероятно пышным общенациональным праздником,– но они были как раз из тех больших публичных церемоний, от которых он отказывался. Тот факт, что женщины, заполнившие улицы города, окружавшие дворец, утверждали, что их прислала собственная мать короля с назиданием ему, лишь делал это послание необычно прозрачным.

Даже когда король пытался умилостивить Раманенджана, это, как правило, приводило к обратному эффекту. По словам одного иностранного наблюдателя, после того как «безумные танцовщицы» обрушились на дворец, Радама II даже издал указ, согласно которому все, кто проходил мимо них по дороге, действительно должны были снимать свои шляпы, как перед его матерью,– приказ, который тогда вызвал немалое возмущение со стороны представителей элиты, теперь вынужденных оказывать уважение, по мнению многих, просто толпе восставших женщин-рабынь (S. P. Oliver 1866: 94–95).

Вскоре на улицы в поддержку танцовщиц стали выходить стражи сампи, верные сторонники антихристианской фракции. Христиане пытались организовать свои собственные шествия против них. В городе началось нечто похожее на всеобщее восстание. Целые полки´ солдат, охваченных «болезнью», шли на город, прихватив с собой пушки и даже артиллерийские орудия; отряды рабочих, вызванных на фаномпоану, бросали свои дела и сходились к Махамасине. Высшее военное командование, в основном принадлежавшее к фракции традиционалистов, всё сильнее беспокоилось, поскольку поведение короля становилось всё более неуравновешенным и нелепым. Наконец, в середине мая 1863 года они нашли предлог в королевском указе, легализовавшем дуэли: учитывая состояние столицы, это должно было показаться настоящим приглашением к гражданской войне. Главнокомандующий, впоследствии премьер-министр Райнилайаривони, приказал двум тысячам солдат войти в город, чтобы осадить рова и расправиться с Менамасо («красноглазыми» соратниками Радамы II). Через несколько дней и сам король был задушен красным шелковым шнуром, а королевская власть перешла к его жене – но только при условии, что она согласится отменить решение своего покойного мужа разрешить иностранцам покупать землю в стране. (Христианам, однако, по-прежнему предоставлялась полная свобода молиться и заниматься миссионерской деятельностью.) В августе того года новая королева Расохерина появилась на камне Махамасины, чтобы принять народную клятву как подобает.

Так закончилось короткое правление последнего из потенциальных наполеоновских реформаторов Мадагаскара. На кабари, состоявшемся двадцать четвертого апреля следующего года, ее новый премьер-министр представил Расохерину жителям страны – или Амбаниланитра, «[тем, кто] под небом»,– следующим образом:

А что касается простых людей, будь то белые или черные,– да будете вы живы! Но также не будьте няньками для многих, потому что именно королева Расохерина является подопечным народа (Cousins 1873: 49) [342].