Андрианампоинимерина в конце концов одержал победу, и в своем вновь объединенном королевстве мерина он отодвинул на второй план манисотра и маненди, вместо этого полагаясь на военную поддержку двух крупных родов хува из его родной Амбохиманги, Цимахафоци и Цимиамбохолахи. Они должны были обеспечить его королевскими советниками, которые были главными из его собственных мпитайза андриана («нянек короля»), и военачальниками, которые с этого момента фактически должны были управлять королевством. Однако, как и его сын Радама, пришедший к власти в нежном семнадцатилетнем возрасте, Андрианампоинимерина отводил мпитайза лишь скромную роль в управлении. Кроме советников, его главные мпитайза были хранителями королевских сампи (то есть «политических» чар, защищавших королевство): похоже, что именно Андрианампоинимерина систематизировал сложную ритуальную систему, изложенную в «Тантаре», с ее пантеоном из двенадцати королевских предков, двенадцати священных гор и двенадцати национальных чар. Радама, заключив союз с британским губернатором Маврикия, который признал его «королем Мадагаскара», бросил все силы на создание своей новой армии в красных мундирах, которую обучали и снабжали британские советники, и, похоже, больше не нуждался ни в какого рода мпитайза.

Радама I также в значительной степени отказался от привычки своего отца созывать большие собрания для консультаций с подданными по политическим вопросам; всё чаще большие кабари в Андохало становились местом для заявлений и передачи королевских приказов или для демонстрации военных формирований, но не более того. Радама был самым настоящим королем-подростком, и нетрудно увидеть в нем отдаленный прообраз для мифического Лейлозы [319]. Он воображал себя новым Наполеоном и в самом деле хранил его портрет в своих личных покоях [320]: просвещенным деспотом, решившим использовать свои неограниченные полномочия для перестройки общества на современных, прогрессивных началах. Он создал систему школьного образования и государственной службы. Он спонсировал промышленные проекты и кампании по модернизации строительных технологий, стиля одежды и стандартов общественной гигиены. Он разделил всё мужское население Имерины на две широкие категории – военных (миарамила) и гражданских (боризано) – и, используя принцип фаномпоаны, призвал первых на службу в армию, а вторых – в трудовые отряды, назначаемые на всё более тяжелые отработки в пользу короны. В то же время Радама играл роль просвещенного скептика по отношению к нелепостям ритуальной системы своего отца: он был особенно знаменит тем, что развлекался, устраивая астрологам и магам невыполнимые испытания и пытаясь разоблачить различные трюки и сценические иллюзии, используемые медиумами. Одно из самых скандальных высказываний короля было адресовано французскому художнику, нанятому для написания его портрета, Андре Копалле, который сам, по-видимому, был скептиком эпохи Просвещения. Копалле написал рассказ о беседе с королем после того, как тот вернулся из путешествия к святыням королевских предков, чтобы попросить у них дождя:

Государь уже давно вернулся из своего паломничества, в котором он добился всего, чего желал. Более того, Радама не верил в эти заклинания и посвящения, а тем более в божественную силу, которую им приписывало суеверие. Иногда он смеялся над этим и говорил мне по секрету, что всё это лишь вопрос политики. Однажды он спросил меня о моих религиозных взглядах, и когда я, в свою очередь, задал несколько вопросов на эту тему, он ответил мне, в частности, что религии суть не что иное, как политические институты, пригодные для того, чтобы руководить детьми всех возрастов (Copalle (1826) 1970: 37).

Последнее замечание приобретает новое значение из уст тридцатилетнего монарха (то есть, по малагасийским меркам, еще ребенка) в политической системе, где к монархам регулярно относились как к де-факто несовершеннолетним детям. Очень похоже на то, что Радама использовал свои привилегированные отношения с иностранцами, чтобы перевернуть эту систему отношений, представить себя в качестве своеобразного восходящего короля-чужеземца и тем самым превратить всех тех, кто в противном случае мог бы считаться его мпитайза (астрологов, хранителей сампи, народ в целом), в массу невежественных детей [321].

Эта попытка реорганизации не прошла без сопротивления. Собственно, ситуация обострилась как раз из-за подобных персонализированных вопросов, связанных с домашней жизнью, таких как уход и забота о короле и королевской семье в целом, на которых традиционно была сосредоточена система ритуального труда. Напомним, что акт принесения первых плодов строился по образцу ритуала первой стрижки ребенка, момента, когда ребенок фактически начинает становиться социальным существом, способным формировать отношения с другими людьми. В семьях простолюдинов этой церемонией руководили в основном женщины, и женщины продолжали играть важнейшую роль в уходе за волосами – своих детей, своих мужчин и друг друга – на протяжении всей своей взрослой жизни. Это важное обстоятельство, поскольку традиционные прически жителей горных районов были довольно сложными, а уход за ними требовал значительных трудозатрат и заботы:

По всем свидетельствам, существовало бесчисленное множество различных способов плетения волос. Похоже, что мужчины ценили этот способ украшения ничуть не меньше женщин, до такой степени, что у короля Андрианампоинимерины, как говорят, был собственный особый стиль, который назывался Ни боко антампона, то есть «кисточка на макушке», поскольку все его волосы были собраны в одну большую косу на макушке головы. Другой известный способ, называемый сало-бита, состоял в плетении четного количества очень тонких косичек, которые свисали вниз ровным рядом… Особенностью этой косы было добавление ряда коралловых бусин, пришитых вдоль каждого из внешних углов, если человек принадлежал к андриана, или благородному сословию; в то время как среди хува, или простолюдинов, было принято пришивать маленькие серебряные цепочки или монеты. Время, затрачиваемое на плетение, должно было быть очень значительным (Edmonds 1895: 471–472).

Тщательный уход за сложными прическами, судя по всему, считался одним из главных занятий женщины и сам по себе стал своего рода парадигматическим трудом: можно сказать, синекдохой более широкого процесса формирования человека. Если обязанности перед родителями и предками можно назвать валим-бабена, «ответ за то, что их носили на спине», то два основных брачных платежа семье невесты назывались (и до сих пор называются) акана китай («заготовка дров») и алана воло фоци («выщипывание белых волос»), символически признавая потерю услуг, которые дочь могла бы оказать своей семье: в первом случае – занимаясь переноской вещей, во втором – тщательно ухаживая за локонами своих стареющих родителей. Наряду с перетаскиванием тяжестей (дров, детей и т. д.), уход за волосами был парадигматической формой женского труда, так же как домашний труд был парадигматической формой труда вообще.

Причем как на уровне домашнего хозяйства, так и на уровне королевства в целом. Андрианампоинимерина не только имел уникальную прическу, его волосы должны были тщательно обновляться перед каждым важным королевским ритуалом. Например, иезуитский источник начала XX века так описывает королевский ритуал обрезания, бывший поводом для одного из великих национальных праздников:

При Андрианампоинимерине, когда все носили длинные волосы, первый из священных дней был посвящен нуждам прически. Волосы государя, а также отцов и матерей младенцев, подлежащих обрезанию, должны были быть заплетены по особому обряду, публично, посреди центральной площади столицы. Эта первоначальная церемония начиналась с жертвоприношения быка с белыми пятнами, а заканчивалась стрельбой из пушек (Camboué 1909: 376).

Причесывание короля само по себе было формой сантатры, которую в Андохало исполнял самый старший из тех, чьи матери и отцы еще живы (Callet 1908: 30, 73–74; Soury-Lavergne and de la Devèze 1912: 342–343; Molet 1976: 41; Bloch 1986: 122–127, 135). Аналогичным образом в начале правления Радамы король носил длинные волосы, заплетенные в такое количество косичек и локонов, что, как говорят, на их плетение уходило до трех дней (W. Ellis 1838, I: 287). Однако весной 1822 года Радама принял судьбоносное решение: отрезать свои локоны и сделать стрижку в военном стиле по европейской моде. Более того, вскоре был издан приказ, согласно которому все подданные, имеющие статус миарамила, должны были стричься таким же образом.

Этот приказ стал кульминацией целого ряда реформ, которые в совокупности привели к превращению фаномпоаны из системы ритуального труда, ориентированной на королевский дом, в организующий принцип современного государства. Неограниченная власть суверена мобилизовывать своих подданных на труд использовалась для оправдания всего на свете, от обязанности детей посещать миссионерские школы до призыва новобранцев, которых отправляли на войну или размещали в качестве гарнизона в прибрежных крепостях на неопределенный срок, что приводило к значительной смертности от малярии и других болезней.

Многие женщины из соседнего района [Аварадрано] проявили смелость и воспротивились этим нововведениям. Было проведено большое собрание, на которое явились все недовольные. Информация об этих событиях вскоре достигла столицы. Немедленно было мобилизовано около двух тысяч солдат; они вновь принесли клятву верности, пообещав, что, если кто-либо будет уличен в подстрекании беспорядков, даже если в этом будут замешаны их собственные родители, им достаточно будет приказа или разрешения короля, чтобы предать их смерти: после этой присяги солдатам было приказано охранять столицу. На следующий день четыре или пять тысяч женщин собрались в Амбатораке, деревне к востоку от Тананариво, и отправили кабари, или послание, королю, жалуясь на то, что он принял иностранные обычаи и позволил европейцам обучать его народ. В ответ Радама послал спросить их, чем они недовольны: не слишком ли высокими налогами их обложили или они недовольны тем, что их сыновья служат в армии; является ли он всё еще их королем или нет, и не выбрали ли они вместо него другого короля? На эти вопросы они ответили отрицательно, но сказали, что являются няньками короля [322], и пожаловались, что он перенял обычаи чужеземцев, позволил им учить его и его народ, изменил обычаи предков и, наконец, обрезал волосы и пил спиртные напитки. Радама отправил ответное послание с вопросом, не имеет ли он, будучи королем, права поступать со своими волосами по своему усмотрению, не советуясь с женщинами; напомнил им, что это неотъемлемое право двенадцати монархов – поступать по своему усмотрению, и добавил, что в ближайшее время он предоставит им доказательство этого, позаботившись о том, чтобы их волосы никогда больше не росли (W. Ellis 1838, I: 288, курсив мой).

По словам Эллиса, пять зачинщиц были найдены и казнены штыками. Других выпороли до полусмерти. Остальные «мятежные женщины» были окружены войсками, после чего их три дня держали без еды и воды, заставив наблюдать за тем, как тела их предводительниц «пожирают собаки и птицы». В итоге король объявил, что оставшимся в живых будет позволено вернуться в свои дома, «чтобы заниматься домашними делами, но что государственные дела они должны оставить ему» (ibid.: 289; подробный анализ событий см. в: Larson 2000: 240–253).

Это был наиболее явный вызов королевской политике со стороны народа за время правления Радамы, и он вполне укладывался в традиционные формы. Протестующие представляли себя как мпитайза андриана («няньки короля»). Тот факт, что это было женское собрание, кажется новым – по крайней мере, у нас нет данных о более ранних женских собраниях в горных районах,– но это может быть связано со спецификой доступных нам источников, которые в подавляющем большинстве случаев представляют точку зрения мужчин [323]. Во всяком случае, легко понять, что, если плетение волос составляло основную часть повседневных занятий женщин и было неотъемлемой частью постепенного процесса превращения их детей в полноценных людей (и удержания их в этом статусе), то резкое лишение этой обязанности путем насильственного остригания их детей налысо может показаться наиболее ярким и, очевидно, возмутительным аспектом серии королевских указов, призванных вывести их из-под домашнего контроля и передать ответственность за их взросление и развитие школьным учителям и сержантам, обученным иностранцами и работающим непосредственно на государство. С точки зрения этих женщин, между «домашними обязанностями» и «государственными делами» просто не существовало значимого различия; и напоминание Радаме о роли народа как мпитайза андриана, а также адресованные ему замечания по поводу его плохого поведения в его собственной домашней жизни – пьянства, общения с иностранцами, пренебрежения обычаями, внесения серьезных изменений в режим содержания самого Радамы как физического лица без предварительной консультации с теми, кому было поручено его содержать,– было очевидным способом донести эту мысль. Тем самым они не только представили короля в роли своего воспитанника, но и отождествили себя, по крайней мере неявно, с его собственными королевскими предками. В «Тантаре» делегатам предписывается обратиться к «двенадцати королям», ни один из которых никогда не брил головы.

Мы пришли пожурить вас, господин, не стригите волосы, потому что этого не было в числе обычаев, соблюдаемых королями… Царь Андрианцимитовиаминандриана не стриг волосы. Андриамбеломасина правил и никогда не стриг своих волос. Андрианампоинимерина тоже правил и никогда не стриг своих волос. А теперь у нас есть ты, Радама, и ты делаешь солдат, и ты состригаешь все свои волосы (Callet 1908: 1079) [324].

Личная реакция Радамы, какой ее запомнили во дворце, записана позднейшим придворным историком Раомбаной:

С величайшей жестокостью (ибо он порядком выпил или вообще напился в дым, не знаю) он воскликнул, что эти мерзкие женщины хотят поднять восстание, чтобы свергнуть его с трона, но что он разочарует их, ибо он не ребенок, и что он опередит их и предотвратит восстание, которое они замышляют против него (Raombana 1994: 79.803–4, курсив мой).

Любой акт массового политического противостояния – прежде всего это относится к ненасильственным формам – это акт политического театра, где зрителями являются не только представители правящей группы, но, если уж на то пошло и даже в большей степени,– те, кому поручено исполнять ее приказы. Участники восстаний, которые добиваются успеха, как правило, прекрасно это понимают. Вы побеждаете, если можете либо создать ситуацию, когда те, кого послали стрелять в вас, отказываются это делать, либо убедить правителей, что на тех, кого они бы, вероятно, отправили стрелять в вас, нельзя положиться, а значит, компромисс – это единственный выход.

На самом Мадагаскаре движения ненасильственного сопротивления постоянным правительствам, начиная с «Живых сил» [325] в 1990 году, как правило, готовили почву заранее, используя семейные, а зачастую и церковные связи, чтобы связаться с командирами сил безопасности и обеспечить их нейтралитет до начала уличных акций. Очевидно, что повстанцы 1822 года использовали аналогичную стратегию. Согласно «Тантаре», великое собрание, принявшее решение о проведении женского марша на столицу, также решило прежде всего направить туда женщин из провинции Аварадрано: это была родная провинция основной части офицерского корпуса и наиболее преданных войск Радамы. Это, несомненно, объясняет первоначальную панику короля: он созвал тысячи солдат и попросил их поклясться выполнять его приказы о казни несогласных, «даже если в беспорядках будут замешаны их собственные родители», поскольку существовала вполне реальная перспектива того, что именно это и случится. Как только он добился верности солдат, игра была фактически окончена. По крайней мере, на тот момент. В долгосрочной перспективе совсем не очевидно, кто же на самом деле победил.