Итак, почему же мерина изображали своих королей детьми?

Одна из очевидных причин заключалась в том, что, хотя иногда их называли «отцами королевства», они правили именно потому, что были чьими-то детьми. Король является королем потому, что его предки были королями. Отсюда постоянное упоминание имен королевских предков на каждом ритуальном мероприятии. В случае с простолюдинами ситуация была обратной: их значение для королевства заключалось в том, что они сами производили и воспитывали детей. Наиболее ярко это проявилось в практиках наделения именем. Королева Ранавалона I во время своего правления была известна как Рабодон’Андрианампоинимерина, то есть буквально как «маленькая девочка короля Андрианампоинимерина». Ее сын, ставший Радамой II, всегда упоминается в официальных текстах как Ракотонд Радама, что в свою очередь означает «маленький мальчик Радамы I». Эти имена продолжали использоваться даже после того, как сами правители достигали весьма преклонного возраста. Королеву Раванавалону в восемьдесят лет всё еще называли «маленькой девочкой». Напротив, простолюдины, как только у них появлялось потомство, стремились называть себя по имени своих детей, принимая такие текнонимы [302], как Райникото (отец Кото) или Ренибе (мать Бе) [303].

Подобные практики присвоения имен были зафиксированы и в других частях австронезийского мира (см., например, Geertz and Geertz 1964; Brewer 1981; Schrauwers 2004). По-видимому, это распространенный побочный эффект присущей аристократическим линиям тенденции к монополизации генеалогий: как только королевская родословная превращается в основной организующий принцип королевства, а местные предки становятся неважными, потомками («младшими») могут быть, строго говоря, только дворяне. Безусловно, именно это произошло в Имерине, где ритуальные советники короля Андрианампоинимерина, который объединил королевство после периода гражданских войн и обычно считается основателем государства мерина, создали систему «двенадцати священных гор», расположенных по всему королевству, каждая со своей родовой гробницей одного из «двенадцати царствовавших» – великих королевских предков,– что означало, что память любого местного королевского предка, не интегрированного в новую систему, попросту утрачивала актуальность для ритуальных целей. (Вот почему, например, сегодня никто не помнит о монархах Имамо, похороненных в Фонданитре. Они не попали в новую систему, и поэтому ни у кого не было причин их помнить.)

Хранителями этих королевских гробниц, как ни парадоксально, была группа мужчин, называвшаяся велонд-рай-аман-дрени, «те, чьи матери и отцы еще живы», в чьи обязанности входило подношение различных видов сантатра, или «первых плодов», на королевских церемониях. С конца XVIII века их выбирали из восьми ключевых родов, и считалось, что они занимают самое высокое и благородное положение в гигантской системе королевской службы, какое только может быть. Сантатра не ограничивались рисом. Практически любой предмет, преподносимый во время ритуала, считался сантатрой. Сантатра того или иного рода должна была приноситься на каждое крупное мероприятие или проект монарха, от строительства нового загона для скота до военного похода, при каждом появлении монарха на публике и, что очень важно, на каждый крупный ритуал, отмечающий этапы жизненного цикла королевского отпрыска: рождение, первая стрижка, обрезание, женитьба и так далее. Поэтому о тех, чьи матери и отцы еще живы, иногда говорили, что они «заботятся (митайза) о короле, когда он жив, и хоронят его, когда он умер» (Callet 1908: 260, 1185).

Если культ предков фокусировался на великих королях прошлого, то церемония первых плодов была связана с созданием чего-то нового. Технически всё это вытекало из логики малагасийской астрологии [304]. Как подчеркивают доступные нам источники, все эти ритуалы были созданы придворными астрологами и следовали основному астрологическому принципу: как судьба ребенка определяется часом его рождения, так и успех или неудача любого начинания определяется моментом его начала. Однако судьба никогда не бывает неумолимой. Поэтому большая часть искусства малагасийского астролога, как тогда, так и сейчас, заключалась в «корректировке» или «исправлении» судеб (манамбоатра винтана) путем сбора, манипулирования, сохранения или уничтожения различных символически могущественных предметов: в данном случае животных для жертвоприношения (не только быков, но и угрей, или лесных животных, таких как ежи), редких пород дерева и растений, благовоний, меда из живого улья, корзин, камней и даже целых [305] монет, подносимых государю. Эти предметы приносят (буквально «несут») те, чьи отцы и матери еще живы, и «Тантара» дает нам их подробные перечни. Таким образом, хотя это те же самые мужчины и женщины, которые ухаживают за королевскими гробницами, их основная работа заключается не в сохранении памяти о прошлом, а в подготовке к наступлению будущего. В той мере, в какой королевские предки имеют отношение к этим ритуалам, в отличие от предков в современных ритуалах фамадихана (которых после ритуала запирают обратно в гробницу), они выступают теми, кого нужно умилостивить, а затем переместить в безопасное место, откуда они не смогут вмешиваться в повседневную жизнь людей. Как заметил французский колониальный этнограф Шарль Ренель (1920: 157–158), говоря о сантатре: учитывая, что порядок, унаследованный от предков, считается незыблемым, создание чего-либо нового всегда было в определенном смысле актом неповиновения и, следовательно, рассматривалось как требующее умилостивления предков. Предположительно, именно поэтому такие действия можно было называть «первыми плодами»: в каждом случае присутствует схожая логика обращения к властям (будь то король или предки) с просьбой снять некое табу или ограничение, которое они могли бы наложить в противном случае, и тем самым незаметно изгнать их, пусть и только на время.

* * *

Всё это важно, потому что вручение сантатры было апогеем системы ритуального труда в целом. Первые плоды преподносились либо в те моменты, когда подданные участвовали в каком-то великом начинании монарха, либо когда монаршие дети превращались в полноценных взрослых. Очевидно, что эти два момента были в некотором смысле эквивалентны – повинности в пользу короны, даже если они включают в себя таскание сундуков или добычу древесного угля, распространяют принцип труда-заботы о королевском домохозяйстве, на всё население, инфантилизируя монарха именно в тот момент, когда королевская воля по определению является абсолютно суверенной и безусловной.

Возможно, здесь стоит вновь обратиться к процитированному выше отрывку о поднесении первых плодов урожая риса государю. Этот отрывок появляется уже в самом конце общего описания сантатры в «Тантаре» (Callet 1908: 48–61), как будто именно к этому всё и шло с самого начала. Вспомните формулировку: «таков был стародавний обычай: почитать его как ребенка, которого нянчит народ, как хозяина (томпо) земли и королевства». Томпо означает и «владелец», и «хозяин» и подразумевает не только распоряжение землей или другими ресурсами, но и распоряжение чужим трудом. Корень слова фаномпоана также буквально означает «действие по превращению кого-то другого во владельца или хозяина». Таким образом, даже владычество короля над своим народом или владение землей не является его неотъемлемым качеством. Хозяином и владельцем его делает народ, выполняя всё, что он скажет [306]. Более того, своеволие хозяина, его стремление отдавать приказы, чистый произвол суверенной власти – это именно то, что превращает суверена в вечного малолетнего ребенка, а значит, также и в объект нежной заботы и преданности.

Как заявили королеве Ранавалоне I представители ее подданных в одной знаменитой речи, произнесенной по случаю сбора ее народа на фаномпоану, повинности в пользу короны заключались в исполнении «всего, что пожелает ваше сердце, что усладит ваш живот, что вы захотите сделать с нами, вашими игрушками» (Cousins 1873: 42) [307]. Она была сувереном, имеющим право делать со своими подданными всё, что пожелает. Но в то же время она была любимым, но беспомощным, нуждающимся в опеке ребенком и, следовательно, не несла полной ответственности за свои поступки, потому что в определенном смысле, как и любой ребенок, она стояла вне морального порядка взрослых. Если тоддлер разбивает чайник, вы можете рассердиться, но вы не можете сказать, что он поступил «нехорошо». Точно так же, поскольку суверен имел право делать всё, что заблагорассудится, королева могла быть «несносной», но не могла быть по-настоящему «неправа».