Выше я предположил, что если в культуре горных районов и есть «атом иерархии», то это различие между старшим ребенком, который говорит, и младшим, который несет. Фактически дети узнают о природе социальной иерархии во многом благодаря опыту несения ноши, когда их буквально «угнетают», придавливая тяжестью вещей, балансирующих на голове, или на спине, или на плечах,– причем немаловажно, что эти вещи принадлежат кому-то другому или являются кем-то другим, как в случае с младенцами (поскольку маленьким детям иногда приходится тащить ношу еще меньшего размера, чем они сами). Таким образом, переноска является одновременно парадигматической формой работы и символизирует подчинение; производство и созидание, напротив, считается гораздо более схожим с речью, способной создавать социальные реалии ex nihilio [из ничего – лат.]. Можно сказать, в феноменологических терминах, что опыт физического сжатия, когда человек чем-то «придавлен», здесь противопоставляется способности расширяться или распрямлять (extend) себя в мир.

Этот контраст заметен в наиболее важных видах труда внутри самого домашнего хозяйства: когда мужчина работает в кузнице или женщина ткет, как правило, изготовлением предмета занимается самый старший по возрасту, в то время как младшие снуют туда-сюда, поднося расходные материалы. Это разделение тщательно соблюдается в официальной обстановке (пиры, похороны и т. д.): старшие говорят первыми, и зачастую им строго запрещается даже передать тарелку кому-то, кто младше их по возрасту. Оно снова возникает на уровне королевства: когда правитель собирает свой народ, чтобы сообщить о своих решениях или попросить разрешения начать какой-либо проект (скажем, перетащить деревья для строительства нового дворца), именно представители сословий андриана обладают привилегией говорить первыми (Rasamimanana and Razafindrazaka 1909: 31) [290].

Пока эти механизмы кажутся достаточно простыми. Но мы уже видели подсказки – в образе матери, несущей своего ребенка, в своеобразной идее о народе, несущем своего суверена, как младенца,– что здесь происходит нечто более тонкое. То есть, как и в случае с медиумами, в определенный момент подчинение само «превращалось» в некую скрытую власть. И действительно, как и в упомянутых ранее ритуалах фамадиханы и одержимости, королевские ритуалы также содержали как минимум потенциальный элемент инверсии. Ритуальный акцент на поддержке короля народом незаметно переходит в представление о том, что монарх сам является ребенком, нуждающимся в опеке, о котором заботится народ. Предполагалось, что монархи, как и младенцы, эгоцентричны, безответственны, склонны к разрушительным истерикам и, конечно, не вполне способны себя контролировать, поэтому на подданных иногда возлагалась ответственность за их наказание или увещевание. В некоторых текстах XIX века об этом говорится прямо. Вот цитата из «Тантары» о ближайших родственниках короля:

Королевская семья подобна младенцам, которых воспитывают родители. Это то же самое, что и забота о детях; вот почему их называют «детьми» и «младшими». И именно народ ухаживает, питает и поддерживает королевскую семью – и тем самым оказывает ей честь (Callet 1908: 364) [291].

Глагол, переведенный здесь как «воспитывать» (to nurture),– это всё тот же глагол митаиза, что буквально означает «вскармливать» (to nurse). Давайте разберем смысл этой фразы шаг за шагом.

Даже в повседневном употреблении слово «нести» имеет двойное значение. Глагол митондра означает не только «приносить» или «нести», но и «вести». Поэтому можно сказать, что кто-то пришел, «неся лопату», или «ведет отряд из ста воинов»: в обоих случаях используется одно и то же слово. О самой власти можно говорить как о бремени, когда человек «несет» определенную ответственность или государственную должность; активное управление государством связано с «несением народа» (митондра вахоака), а самое распространенное слово для обозначения правления – это абстрактное существительное фитондрана, которое здесь лучше всего перевести как «способ нести». Это же слово используется в приведенной выше цитате для обозначения «заботы о детях» – фитондрана, буквально означающее то, как детей повсюду носят с собой.

Эти идиомы также восходят к отношениям старшинства в семье. В домашнем хозяйстве обязанности перед старшими часто формулируются в терминах своего рода взаимных обязательств. Вернемся к женщине с младенцем на спине, которая, как я уже предположил, является исходным символом труда в общественном сознании. Когда речь шла о воспитании детей, ношение детей часто приводилось в качестве парадигматического образа, воплощавшего в себе всю работу по уходу, кормлению, одеванию, уборке, обучению и удовлетворению потребностей ребенка, которую должны были выполнять родители – и, конечно, в первую очередь матери. Обязательства поддерживать, которые появляются у взрослых детей по отношению к своим родителям и предкам, в свою очередь, могут быть обобщенно названы валим-бабена: «ответ за то, что [их] носили на спине».

Другим названием этих обязательств является лолоха или лолохавина, «вещи, которые несут на голове» (и здесь важно помнить, что ношение на голове, в частности, считалось парадигмой женской работы; мужчины несли посылки и подобные ноши на спине и плечах). Термин лолохавина использовался для обозначения любой обязанности поддерживать других, но особенно обязанности ухаживать за гробницами предков и обеспечивать предков тканями и другими дарами во время фамадиханы (в течение которой они, как уже отмечалось, снова символически превращались в детей) [292]. Неудивительно, что в некоторых документах XIX века термин филолохавина, «вещи, носимые на голове», используется как для обозначения обязанностей перед предками, так и для обозначения обязанностей платить налоги и предоставлять свой труд государству.

Между переноской как чистым подчинением, переноской как заботой и переноской как прямой властью существует своего рода последовательность. Переход от одного полюса к другому происходит через средний термин, женщину с ребенком на спине. Именно она является точкой переворота, где противоположности переходят друг в друга.

Я бы сказал, что ровно то же самое происходит и в королевском ритуале. Если вернуться к наиболее престижным церемониальным моментам фаномпоаны, где труд становится наиболее титульным, а представители различных кланов определяют свое место в королевстве в целом, то окажется, что именно в эти моменты чаще всего используется идиома ухода (nursing) или воспитания (nurturing) (тайза). В первую очередь это относится к церемониям первых плодов (сантатра), когда различные представители многочисленных кланов королевства «несли» не только первый урожай риса:

Как только собран первый урожай риса, народ преподносит Андриана первые плоды, от каждого сорта риса, и только после этого сами люди могут их есть… таков был обычай с давних времен: почитать его, как ребенка, которого нянчит (nursed) народ, как хозяина (томпо) земли и королевства [293].

Как и в большинстве австронезийских обществ, ритуал жертвоприношения – это способ призвать силу богов, чтобы затем снова изгнать ее; чаще всего это делается, чтобы снять какое-то табу, которое эти боги могли бы наложить в противном случае. Церемония первых плодов – это вариация такого ритуала: в принципе, можно сказать, что весь урожай принадлежит богам (потому что боги заставили его вырасти) или королю (потому что он владеет всем). Приняв небольшую символическую часть урожая в качестве жертвы, его истинный владелец (томпо) снимает свои претензии на остальное.

Моделью для этого ритуала тоже является домашняя практика, когда старший член семьи после сбора урожая получает те же самые санта-бари с семейных земель и должен попробовать их, прежде чем кому-либо еще будет позволено есть. Далее, о процессе «созревания» и сбора урожая риса говорят в тех же терминах, что и о беременности и рождении младенцев, а церемония первых плодов, как подчеркивали несколько моих информантов, по форме идентична первой стрижке младенца, которую проводят в возрасте от трех до шести месяцев (Graeber 2007a: 284–285; ср. Standing 1887a: 35–37; Camboué 1907: 988; Molet 1976: 37–39). Это церемония, знаменующая начало жизни ребенка как автономного социального существа (иногда по этому случаю детям дают имена). Как и рис, обрезанные волосы варят с молоком и медом, но если рис сначала съедает глава семьи, который затем раздает остатки урожая всем остальным, то волосы кладут в ложку из банановых листьев и пробуют все, особенно молодые женщины, поскольку считается, что они повышают фертильность. В случае с рисом речь идет о высвобождении власти предков, а в случае со стрижкой – об общем распределении человеческой жизненной силы [294]. Но одно предполагает другое, а в случае с королевской сантатрой эти два действия вообще объединены, по крайней мере риторически. Как и в фамадихане, где предков превращали в младенцев, чтобы освободить живых от их (часто мелочных, произвольных) требований, здесь монарх, «владелец» земли и королевства, получает в дар плоды этих земель таким образом, что превращается в зависимого ребенка, беспомощного в отсутствие заботливой поддержки жителей королевства.