Однако когда мы переходим к реальной практике государственного управления, всё становится немного сложнее. Как и многие другие ключевые малагасийские понятия, понятие фаномпоана носит двоякий смысл. С одной стороны, оно обозначает тщательно регламентированную систему ритуального труда. С другой стороны, это власть суверена, который может заставить кого угодно делать что угодно.

Нетрудно представить, как могла сложиться такая ситуация. Как я уже упоминал, на протяжении большей части истории горных регионов власть правителей была довольно ограниченной. Археологи подтверждают, что начиная с XVI века большинство из них жили на вершинах холмов или горных крепостей – чем выше, тем лучше, поскольку владения монарха по существу совпадали с территорией, просматриваемой с вершины,– и Морис Блох, вероятно, прав, добавляя, что большинство из них были не более чем успешными разбойниками: как мы видели, именно к этой деятельности, скорее всего, были бы вынуждены вернуться неудачливые монархи вроде Лейлозы (Bloch 1977; Dewar and Wright 1993: 448; D. Rasamuel 2007: 171–175). Когда в беззащитной деревне появляется хорошо вооруженный отряд, его лидер, конечно, может заставить любого человека делать практически всё, что он прикажет. Но будут ли выполняться эти приказы, когда принуждающего физически нет рядом,– уже другой вопрос. Кажущееся противоречие, лежащее в основе фаномпоаны, несомненно, проистекает именно из этого практического обстоятельства. Но едва ли это объясняет, почему данное прагматическое обстоятельство (способность приказать кому угодно сделать что угодно) должно сохраняться в качестве ритуального принципа – и более того, в качестве определения суверенитета как такового.

Также нетрудно заметить, что когда правитель настаивает на строительстве своего дома на вершине горы, то реальная сложность, связанная с возведением и обслуживанием этого дома, будет заключаться не в поиске квалифицированных мастеров для выполнения работ по металлу или плотницких работ, а в сборе людей для выполнения действительно тяжелой работы по перетаскиванию строительного материала, а затем и ежедневных запасов продовольствия, топлива и воды, вверх по склону. Именно этот сюжет явно обыгрывается в историях, подобных истории Лейлозы. Учитывая культурный контекст, в котором всё это происходило – все эти различия между «говорением», «деланием», «переноской», столь важные даже во внутренней организации семей и домохозяйств,– неудивительно, что производство материальных объектов, особенно объектов пышных и величественных, должно было стать особой привилегией, предоставляемой родственникам и верным последователям, в то время как перетаскивание тяжестей рассматривалось как суть реальной работы и, в более широком смысле, как ключ к созданию реальных человеческих существ и уходу за ними.

Тот факт, что произвол суверена оставался основой фаномпоаны, позволял регулярно использовать этот принцип в новых целях всякий раз, когда суверен действительно был в состоянии навязывать свою волю каким-либо систематическим образом. В конце XVIII века король Андрианампоинимерина использовал принцип фаномпоаны, чтобы собрать рабочую силу для освоения тысяч гектаров пахотных земель путем осушения болот; в XIX веке это сделал его сын Радама, чтобы заставить детей посещать миссионерские школы, а подростков – служить в недавно созданной постоянной армии. В то же время в результате экспансионистских войн в страну привели тысячи рабов. Всё это означало, что на практике реальные трудовые отношения трансформировались быстро и кардинально. Тем не менее, в принципе, фаномпоана продолжала оставаться основой монархии.

Как я уже отмечал, это подчеркивали практически все наблюдатели. Вот типичный комментарий миссионера конца XIX века по фамилии Хоулдер. Он начинает с того, что отмечает, что фактическая власть находилась в руках премьер-министра из числа простолюдинов по имени Райниаларивони, который был фаворитом королевы (хотя все об этом знали):

Под властью этого сильного человека, как и под властью его предшественников, прямые налоги не взимались или практически не взимались. Вместо них вводилась фаномпоана, или обязательная безвозмездная служба, подобная той, которую раб оказывает своему хозяину,– очень обременительная повинность и очень сомнительный обмен.

Фаномпоана – это подлинный талант (genius) туземного правительства и, похоже, его главная цель. Правители больше всего заботились не о процветании и счастье народа, а о правильном исполнении службы королеве. Вся жизнь местного жителя была занята выполнением той или иной службы… Любая деятельность, связанная с повинностями в пользу короны, была фаномпоаной: от руководства всеми делами в домашнем хозяйстве Ее Величества до чистки ее королевских туфель; от председательства в совете правительства или управления провинцией до поднятия мушкета на войне и переноски камня или куска земли в мирное время. Любой труд мог быть востребован в любое время по ее суверенной воле и желанию.

Для правительства, военного или гражданского, уже само существование фаномпоаны было достаточно скверным. Но всё становилось во сто крат хуже от того, что эта система включала в себя не только множество мелких притеснений и требований со стороны лиц, назначенных для ее выполнения, но требования фаномпоаны друг от друга (fànompòaning of one another). Теоретически предполагалось, что безвозмездные услуги оказывались королеве, но фаномпоана, к сожалению, не заканчивалась «королевской барщиной». Организация, необходимая для выполнения работы для Ее Величества, представляла собой систему подчинения, с помощью которой любой человек, имеющий власть над другим, мог заставить другого работать в своих интересах, и неизбежным результатом было то, что для частных лиц выполнялось бесконечно больше фаномпоаны, чем для правительства. Нередко жизнь людей превращалась в чистое страдание (Houlder 1912: 37–38).

Большинство описаний иностранных наблюдателей того периода содержат аналогичные наблюдения, одновременно указывающие на всеобщность и легитимность фаномпоаны и на злоупотребления ею.

Принцип, согласно которому «королевская барщина» по своей природе была областью неограниченной личной власти суверена, помогает объяснить одну из особенностей архивных материалов: а именно тот факт, что в административных документах правительства нет ни слова о принудительном труде, несмотря на то, что все, кто наблюдал за функционированием королевства, непрерывно о нем говорят. Это не переставало меня удивлять, пока я сам работал с архивами. В Национальном архиве можно найти любые документы, особенно относящиеся к периоду после 1860-х годов: сохранились тысячи и тысячи школьных и военных реестров, переписей имущества, протоколов судебных заседаний, жалоб, ревизских сказок, а также административная переписка всех видов. Собрав все доступные документы, относящиеся к территории, непосредственно прилегающей к гробнице Лейлозы в Амбохитрамбо [285], я смог довольно подробно воссоздать, как работало правительство и каким был повседневный опыт управления государством. Я даже смог восстановить организацию рабочих бригад для фаномпоаны, поскольку «сотни» и «тысячи», то есть районы, ответственные за предоставление сотен или тысяч мужчин или женщин для работы в королевских проектах, были основными административными единицами. Единственное, о чем мне не удалось получить практически никакой информации, было то, чем именно занимались эти работники. Это было тем более удивительно, поскольку, хотя налоговое бремя, как заметил Хоулдер, было очень легким и во многом символическим, налоговые расчеты и квитанции тщательно регистрировались, вплоть до последнего пенни. Однако записи о трудовых повинностях практически отсутствовали [286].

По всей видимости, персонифицированный, произвольный характер фаномпоаны считался настолько существенным для ее природы, что подчинение ее бюрократическому аппарату рассматривалось как нарушение самого ее принципа – до такой степени, что даже письменная фиксация того, кто был послан на то или иное задание, могла рассматриваться как подрыв абсолютной власти королевы.

Итак, чем же на самом деле занимались люди, исполняя повинности в пользу короны на пике могущества королевства мерина XIX века, и что они сами думали об этих повинностях? Этот вопрос важен, потому что, как единодушно утверждали иностранные наблюдатели, коррумпированное и часто жестокое правительство в действительности держалось на ощущении абсолютной легитимности фаномпоаны как личной службы королеве. Здесь, как мне кажется, мы должны перейти от списков того, что люди должны были делать (по большей части отсутствующих), к спискам того, чего они могли не делать: то есть к спискам задач, от которых считались освобожденными особенно привилегированные группы. Такие списки существуют, и по ним можно составить представление о типичных задачах фаномпоаны. На самом деле, списки освобождений от повинностей в пользу короны поразительно единообразны. Они почти всегда включают четыре основных вида работ, которые всегда располагаются в следующем порядке:

1. Манао хазолава, или «перетаскивание деревьев». Поскольку в Имерине почти не было древесины, приходилось формировать бригады рабочих, чтобы перетаскивать огромные стволы, необходимые для королевских домов и палисадов, с окраины восточных лесов в центр страны.

2. Михади тани, или «рытье канав», в основном относящееся к работам по выравниванию грунта и созданию валов для королевских строительных проектов.

3. Манао ари-майнти, или «добыча угля». На практике эта задача главным образом заключалась в транспортировке корзин с древесным углем, добытым в восточных лесах, к королевскому двору в столице Антананариву.

4. Митондра энтан’андриана, или «переноска королевского багажа». Чаще всего речь шла о перевозке импортных товаров, предназначенных для королевского двора, из порта Таматаве в столицу, но эта задача также могла включать в себя и любые другие транспортные обязанности, в том числе и буквальную перевозку дворцового багажа во время путешествия монарха [287].

И опять во всех случаях речь идет о задачах, которые сосредоточены на перетаскивании или переноске тяжелых предметов – как правило, в корзинах на спине или на голове. («Рытье канав» может показаться частичным исключением, но каждый, кто когда-либо принимал участие в масштабных земляных работах, знает, что львиная доля труда в таких проектах на деле состоит из подъема и переноса выкопанного грунта.)

Разумеется, до некоторой степени этот список просто отражает материальные реалии того времени: в Имерине XIX века не было ни тяглового скота, ни колесного транспорта; даже повсеместно распространенные в настоящее время телеги, запряженные волами, тогда еще не вошли в обиход; кроме того, королевство было печально известно отсутствием хороших дорог. В результате практически всё приходилось переносить людям, причем зачастую с большим трудом. Но очевидно, что дело не только в этом. Многие из наиболее обременительных задач, о которых сообщают иностранные источники (присмотр за королевскими стадами, ремонт улиц и мостов), в этом списке отсутствуют. Выбор этих задач в качестве парадигмы фаномпоаны, очевидно, основывался на понимании того, что в королевстве, как и в домашнем хозяйстве, переноска вещей для кого-то другого была символом подчинения. Более того, в случае с королевской властью этот принцип шел еще дальше, поскольку, как отмечалось выше, монархи и государственные служащие не ходили пешком на большие расстояния; как и иностранных гостей, их повсюду возили на паланкинах, которые несли на своих плечах тренированные носильщики. Королевские носильщики сами по себе были классом относительно уважаемых специалистов, по статусу схожих с королевскими воинами (в документах их называют алинджинера, или «инженеры»). Важные придворные или местные гранды, как правило, держали специально обученных носильщиков, которые обычно считались элитной группой среди других их рабов.

Тем не менее несение паланкина остается одним из самых ярких символов угнетения (снова циндриана) на всем Мадагаскаре, так же как и на Восточном побережье, где воспоминания о колониализме всегда сосредоточены на том, как местных жителей произвольно заставляли перевозить чиновников, миссионеров и плантаторов [288]. Так, когда списки освобождений доходят до четвертого пункта, формулировка «не носить королевский багаж» иногда заменяется словами: ци миланджа андриана, «не носить короля» (см., например, Domenichini 1982: 15), или, еще более красочно: ци мибаби андриана, «не нести короля, как младенца, на спине» (Callet 1908: 545) [289]. И по крайней мере в Имерине XIX века одним из самых колоритных образов королевской власти – который, как мы увидим, также оказал глубокое влияние на народное воображение – был сбор людей для переноски королевского багажа, когда монарх отправлялся в путешествие. Эта практика стала особенно разрушительной во время правления королевы Ранавалоны I (1828–1861); каждый раз, когда она отправлялась за границу, она брала с собой весь свой двор и огромное количество мебели и провизии – настолько огромное, что была вынуждена посылать вперед агентов в каждый город по пути следования, собирая почти всё трудоспособное население в качестве носильщиков. Это было весьма двусмысленное требование, поскольку переноска королевского багажа действительно была личной службой короне и, следовательно, по умолчанию считалась легитимной; но выполнение этой повинности часто приводило к смертельным исходам. Поскольку набранных в носильщики людей не кормили, а свита королевы, как правило, поглощала всю доступную провизию в регионах, через которые пролегал маршрут путешествия, сотни, если не тысячи людей погибали от истощения, голода и болезней. Как писал Раомбана, секретарь королевы, после одной особенно катастрофической поездки в Манеринеру, «никогда еще увеселительная поездка не приносила больше голода и смерти» (n. d.: 488).