Итак, как могла бы выглядеть более тонкая интерпретация малагасийского королевского ритуала?

Безусловно, наиболее оригинальный и проницательный анализ королевского ритуала мерина, сделанный до сих пор, содержится в работах Мориса Блоха (Bloch 1977, 1982, 1986, 1999). Я подозреваю, что его работа выделяется не только благодаря теоретической глубине, но и потому, что Блох – практически единственный автор, подошедший к этой теме, вооружившись подробными знаниями о ритуальной жизни в северном нагорье сегодня, полученными из первых рук [271].

Блох наиболее известен своим анализом ритуала обрезания у мерина (Bloch 1986) – церемонии, которая, как правило, проводится над совсем маленькими детьми: мальчикам обычно делают обрезание в возрасте от двух до четырех лет. Анализ фахасоавина, или ритуалов обрезания, является отправной точкой для его анализа всей ритуальной системы, включая королевские ритуалы. Моя собственная этнографическая работа была сосредоточена в большей степени на ритуалах погребения (фамадихана: Graeber 1995) и ритуалах исцеления, проводимых медиумами (фанасинана: Graeber 2007a, 2007c). Но мне кажется важным, что, хотя эти ритуалы обычно проводятся не для детей, в обоих ритуалах тоже часто встречаются метафоры, связанные с детьми и их воспитанием.

Таким образом, в следующем разделе я намерен предложить прочтение королевского ритуала XVIII и XIX веков как бы задом наперед – через призму тех ритуалов, которые я сам наблюдал среди мерина в сельской местности.

Во-первых, медиумы. Медиумов, как и целителей в целом, часто называют мпитайза олона: няньками, воспитателями или людьми, заботящимися о других. Глагол мпитайза обычно используется для обозначения грудного вскармливания младенца или, шире, заботы о маленьком, ребенке, нуждающемся в опеке [272]. Он также может означать уход за больными, как в данном случае, но в этом контексте его значение несколько шире, чем просто «заботиться» [273]: скорее, как и в случае с ребенком, подразумевается, что объект заботы находится под благожелательной, опекающей властью кого-то более способного и знающего. Конечно, в случае с медиумическим исцелением существует два уровня такой благосклонной власти: медиумы и королевские духи, которыми они одержимы. Обычно медиумы просто «придавлены» (циндриана) этими духами, что означает, что, находясь в трансе, они сохраняют хотя бы частичное сознание, но слышат бестелесные голоса или даже наблюдают видéния, которые их направляют. Но если они глубже погружаются в транс, метафора меняется: они уже не «придавлены чем-то» (циндрин-джаватра), а их «что-то несет» (энтин-джаватра), они становятся духом, их обычная личность полностью исчезает.

Аналогичная инверсия лежит в основе ритуала фамадихана, когда тела умерших предков временно извлекаются из гробниц и вновь заворачиваются в шелковые саваны. (Слово фамадихана буквально означает «обращение вспять».) В повседневной речи люди часто говорят о своих общинах так, как будто единственные настоящие взрослые – это предки, по сравнению с которыми ныне живущих людей назвают анкизи, то есть «дети». (Если вы спросите, кто является местными старейшинами, вам почти всегда ответят, что настоящие старейшины уже умерли: «Остались только мы, дети».) Однако во время фамадиханы предки сами превращаются в детей; сначала их кладут на колени женщинам – для этого используется слово миампофо, «нянчить ребенка, которого носят на коленях»,– дают им конфеты, мед и мелкие деньги (а также ром), ласкают их, как детей. Только после этой инверсии отношений с предками их тела можно брать в руки, с ними танцуют, их заново пеленают, в результате чего они почти полностью рассыпаются в прах, прежде чем запереть обратно в родовую гробницу, где они больше не могут причинять беспокойство живым (Graeber 1995). Чествование мертвых предков, таким образом, в конечном итоге превращается в войну против самой смерти, и точно так же как незапертая или неухоженная гробница может привести к тому, что призраки вырвутся на свободу и украдут детей, самой правильной реакцией на запирание гробницы, как мне часто говорили, было немедленно пойти домой и заняться сексом, желательно с женой или мужем, если вообще не с любым доступным партнером, который тоже этого хочет, поскольку в это время наиболее велика вероятность зачатия.

Разумеется, это крайне урезанные описания, но они нужны для того, чтобы подчеркнуть два момента, которые я считаю крайне важными. Во-первых, тема воспитания, и особенно женского труда по уходу за детьми, является ключевым образом, изображающим творческую силу ритуала. Во-вторых, такие отношения имеют тенденцию становиться локусом инверсии структур власти, когда предки превращаются в детей, а рабы – в сосуды духов королей. Такого рода инверсии необязательно бросают вызов или приводят к ниспровержению отношений власти (хотя и могут), но непременно становятся способом ведения переговоров об условиях таких отношений. Всё это важно для анализа королевского ритуала, ведь стоит только приглядеться, и станут заметными всевозможные очевидные параллели – хотя именно эти элементы, скорее всего, остались бы незамеченными, если не иметь в виду упомянутый более широкий ритуальный контекст.

Понимание логики ритуала тем более важно, что горные королевства, будь то различные враждующие княжества XVIII века или великое имперское государство XIX века, по сути, были организованы на ритуальных началах. Это не означает, что они не были также огромными системами принудительного труда; скорее это означает, что в них нельзя было провести четкого различия между тем, что мы назвали бы «работой», и тем, что мы назвали бы «ритуалом» (ср. Sahlins 1985: 113). И то и другое рассматривалось как необходимые и пересекающиеся друг с другом аспекты постоянных человеческих усилий, обязательных для создания и поддержания материальной и социальной вселенной [274].

Можно сформулировать суть дела следующим образом: то, что мы называем «обществами», всегда являются огромными скоординированными системами ритуализованного труда. Элементарной единицей любой такой системы всегда является того или иного рода домашнее хозяйство; каким бы ни было его устройство (а антропологи знают, что в этом отношении существует огромное количество возможностей), именно оно является элементарной единицей труда, солидарности, господства, а также создания и формирования человеческих существ. В этом смысле женский труд, который, как правило, преобладает в домашнем хозяйстве, также является наиболее фундаментальной формой труда как такового. Я полагаю, что сказанное относится к любому известному человеческому обществу. Очевидно, что это далеко не всё. Любые образования, которые мы считаем достойными называться «обществом», будут иметь и более всеохватывающие структуры, через которые всё это координируется: кланы, храмовые комплексы, акционерные компании и так далее. Обычно они совсем непохожи на домашние хозяйства. Уникальность монархий заключается в том, что, хотя в середине иерархии могут происходить самые разные вещи, верх и низ почти полностью совпадают – королевства не только начинаются, но и заканчиваются домашним хозяйством. Этим домохозяйством на вершине иерархии, конечно, является королевское.

Разумеется, королевское домашнее хозяйство почти всегда устроено намного сложнее, чем обычные семейные хозяйства (где обычно нет гаремов с рабами-евнухами, танцующими карликами и так далее), а их организацию зачастую невозможно описать иначе как намеренное извращение основных моральных принципов, которыми руководствуются обычные семьи: во главе королевских семейств стоят мужчины, убивающие своих отцов, берущие в жены своих сестер и т. д., но тем не менее они считаются домохозяйствами. В конечном счете они являются такой же ячейкой, создающей, воспитывающей и обучающей детей – иначе говоря, производящей людей,– что и домашние хозяйства, лежащие в самом основании иерархии.

Отличие, конечно же, состоит в том, что королевская семья в подавляющем большинстве случаев фокусировалась только на создании людей, не занимаясь никакими другими формами производства – еды, одежды, железных изделий, плетеных корзин и так далее,– которые в обычных семьях служили необходимыми материальными элементами для ухода, пестования и воспитания человеческих существ. На самом деле те занятия, что мы бы назвали «работой», «игрой», «ритуалом» и «воспитанием», в этих обычных семьях если и не сливаются до полной неразличимости (во всяком случае, обычно это не так), то, как правило, связываются, пересекаются и переплетаются во всех отношениях. Напротив, королевские семьи можно рассматривать как прообраз современного потребительского домохозяйства, которое, по крайней мере в идеале, находится в сфере, полностью противоположной «производству» материальных благ и сосредоточенной исключительно на создании, формировании, содержании и обслуживании людей. В королевских семьях создание, формирование, содержание и обслуживание людей в значительной степени отделено от создания, формирования, содержания и обслуживания вещей. Они также разделяют работу, ритуал и игру – по крайней мере, когда королевские особы вспахивают поля или закладывают фундамент зданий, это почти неизменно является формой ритуальной игры и не считается настоящим трудом. В королевских домах, как правило, полно слуг и прислуги, часть работы которых заключается в постоянном обучении членов королевской семьи тому, как вести себя подобающим образом, точно так же как, скажем, президенты и премьер-министры в наши дни обычно окружены множеством помощников и советников, чья задача – учить и напоминать им, как подобающим образом быть главой государства. Но они редко занимаются тем, что мы сочли бы производительным трудом. То, что мы бы назвали «материальным производством», как правило, перекладывается на плечи других домохозяйств.

Такой подход может показаться странным. Ведь королевства не управляются королевской семьей. Ими управляет отдельный индивид, который называется «король». Разумеется, это верно: ни одно королевство никогда не находилось в коллективном управлении у королевской семьи (по крайней мере, официально), весь смысл существования которой и заключается в производстве одного-единственного человека – монарха,– на котором, собственно говоря, и сосредоточен весь ритуальный труд. Однако аппарат, задействуемый в создании таких индивидов, крайне важен, поскольку, вопреки тому, что они время от времени настойчиво заявляют, эти индивиды смертны и могут быть заменены в любой момент.

Я подчеркиваю все эти аспекты – по крайней мере некоторые из них могут показаться самоочевидными,– потому что считаю важным проблематизировать общепринятые категории, чтобы разобраться в том, что на самом деле происходит в монархиях. В конце концов, исторически монархии являются чрезвычайно распространенной формой правления, пускай большинству людей сегодня они и кажутся странными и экзотичными. Словарь политической экономии, изобретенный в североатлантическом регионе в конце XVIII века – примерно тогда же, когда основывались современные республиканские формы правления,– на самом деле не вполне адекватен для их описания. Он предлагает очень упрощенное понимание того, что такое «экономика», столь глубоко укоренившееся в здравом смысле, что теперь нам приходится напоминать себе самим, что для большинства людей сама идея разделения сфер «производства» (на рабочих местах) и «потребления» (дома) попросту лишена смысла. Некоторые из сопутствующих политэкономических категорий были подвергнуты тщательной критике антропологами. Но другие – нет.

Возьмем, например, распространенную идею, что сутью труда является «производство»: что он обычно направлен на изготовление вещей и преобразование мира путем превращения сырья в готовые продукты. В большей части теоретической литературы это предполагается по умолчанию. Однако это очень странное предположение. Ведь даже минутное размышление покажет, что нигде в мире большинство видов деятельности, которые мы обычно называем «работой» [275], не направлены на производство чего бы то ни было. Сказанное верно, даже если взять лишь ту часть работы, которая направлена на материальные объекты. В большинстве случаев целью такого труда является не производство вещей, а их чистка, поддержание в рабочем состоянии или перемещение в пространстве. Керамическая кофейная чашка «производится» только однажды, но ее моют и ставят на полку тысячи раз. Даже если это одноразовый бумажный или пенополистироловый кофейный стаканчик, на его транспортировку, хранение и утилизацию тратится гораздо больше времени и энергии, чем на относительно краткий момент его непосредственного изготовления [276].

Слепая приверженность идее «производства» имеет множество пагубных последствий, но здесь я упоминаю ее, чтобы высказать три соображения, которые, как мне кажется, имеют решающее значение для понимания организации труда в королевствах мерина. Первое является очевидным с антропологической точки зрения: мы не можем предполагать, что малагасийские представления о том, что такое труд и что в нем важно, обязательно отражают наши собственные. И они действительно весьма различны. Во-вторых, как я показал в другом месте (Graeber 2007c), представления о природе труда имеют тенденцию организовываться вокруг определенных форм того, что я буду называть «парадигматическим трудом»: это определенные виды труда, которые замещают собой целый класс других видов труда в воображении людей. В современной социальной науке и, в значительной степени, в общественном сознании двумя наиболее важными из них являются фабричный труд и уход за детьми. Первый стал парадигмой для всего оплачиваемого труда, второй – для неоплачиваемого домашнего труда. Именно это различие скрывается за марксистским различением «производительного» и «репродуктивного» труда, и именно поэтому популярные комментаторы могут беспечно заявлять, что сокращение числа фабрик в Британии или Америке означает, что в этих странах больше нет рабочего класса, хотя в мировой истории, вероятно, не было ни одного места, где большинство представителей рабочего класса были бы заняты на фабриках.

Мой третий тезис заключается в том, что наиболее простым способом понять представления о труде в монархиях, подобных королевству мерина, является изучение форм ритуализованного труда, окружавшего королей.

Позвольте мне провести еще одно различие и воспользоваться термином, который я ввел в одной из своих предыдущих работ (Graeber 2007c): «титульный труд». Если парадигматический труд – это то, что вы представляете себе в качестве образцовой модели для труда вообще или для широкого набора различных видов труда, то титульный труд – это работа, считающаяся типичной для определенной группы людей, работа, которая определяет, кем в конечном счете являются занимающиеся ею люди. «Рыбак» может тратить лишь относительно небольшую часть своего времени на ловлю рыбы, он может даже получать большую часть своего дохода от какого-то другого занятия, но его всё равно считают прежде всего «рыбаком». Во многих обществах этот титульный труд является работой, которую выполняют в церемониальных контекстах. Кастовые системы являются очевидным примером: барабанщики, мойщики или цирюльники в индийской деревне не проводят большую часть своего рабочего дня, занимаясь музыкой, стиркой или стрижкой волос. Однако эти занятия определяют, какую роль они играют в важных космологических ритуалах, и во многом благодаря этому также задают их роль в обществе.

Более того, А. М. Хокарт (A. M. Hocart 1950) настаивал на том, что кастовые системы такого рода возникают именно в королевских ритуалах, где, как на Фиджи, различные группы в королевстве определялись по виду труда, который они выполняли специально для короля. Так, в королевствах на Фиджи определенные группы населения считались рыбаками – не потому, что они проводили большую часть своего времени на рыбалке, и даже не потому, что рыбачили больше, чем кто-либо другой (рыбу ловили все), а потому, что в их обязанности входило поставлять рыбу для двора или королевских ритуалов. Для каждого фиджийского клана была характерна своя форма титульного труда, и считалось, что это определяло, какими людьми они были на самом деле. В XVIII и XIX веках порядки мерина называли «кастовыми» по аналогичным причинам (например, Bloch 1977): принадлежность к разным родословным и степень знатности аристократических групп определялись работой, которую они выполняли для королевского дома (в частности, продуктами, которые они приносили в качестве первых плодов или сантатры), и ролью, которую они играли в строительстве королевских домов и королевских гробниц.

Я думаю, что подобный анализ титульного труда в королевстве мерина – это лучший способ понять структуру королевства и роль королевского домохозяйства. Но для этого мы должны сначала сказать кое-что о парадигматическом труде. В горных районах Мадагаскара парадигма труда в целом – это не производство и даже не уход за детьми. Думая о «работе», люди в первую очередь представляют себе несение бремени: перемещение, перетаскивание и особенно переноску всевозможных вещей: от переноски младенцев до перетаскивания стволов дерева и переноса земли с помощью лопат. Семантический диапазон и ассоциативный ряд здесь совсем непохожи на привычные нам. Но как только мы это поймем, многое другое станет гораздо яснее.