Исторический Лейлоза был тираном, который настолько сильно завидовал ребенку, одержимому благосклонным духом своего деда, что в конце концов убил его. Тем самым он утратил преданность своих подданных и ускорил свое отстранение от власти. Легендарный Лейлоза наших дней – это ребенок-тиран, который после своего падения сам превратился в благосклонного духа, которым одержимы медиумы. Мне кажется, что в пространстве между этими двумя историями можно найти все темы и элементы, необходимые для того, чтобы начать писать настоящую историю отношения мерина к своим правителям,– иначе говоря, если мы хотим понять кризис власти, охвативший монархов мерина по меньшей мере с начала XIX века, эти истории подскажут, куда смотреть.

Позвольте мне привести пример. Один из поразительных элементов истории Лейлозы, которую сегодня рассказывают в окрестностях горы Амбохитрамбо,– это то, что в ней говорится о принудительном труде. В королевстве мерина главным принципом управления была фаномпоана, или повинности в пользу короны (королевская «барщина») [268]. Каждый подданный должен был выполнять ту или иную работу для суверена. И действительно, в этой истории упоминается многое из того, что обычные подданные, по-видимому, считали самым неприятным в фаномпоане того времени: уход за огромными стадами королевского скота; ремесленные проекты; перевозка вельмож, слишком высокопоставленных, чтобы ходить по земле (настоящие королевские особы мерина не использовали шелковые мосты, но их регулярно перевозили в паланкинах). Всё это крайне необычно. Хотя истории о королях, рассказываемые в наши дни, регулярно подчеркивают их несправедливость и жестокость, в них нет почти ни слова о фаномпоане [269].

С другой стороны, часто кажется, что источники XIX века не говорят ни о чем, кроме фаномпоаны. Иностранные наблюдатели регулярно отмечали, что большую часть времени бодрствования взрослый подданный мерина проводил либо выполняя фаномпоану для королевы, либо пытаясь ее избежать, притом что всё – от посещения школы до службы в армии – считалось формой королевской службы. Фаномпоана была не только центральным принципом управления, но и ключевым элементом статусной системы и движущим принципом королевского ритуала, если вообще можно провести четкое различие между королевской работой и королевским ритуалом.

В следующем разделе я собираюсь исследовать внутреннюю логику системы ритуально-трудовой деятельности, характерной для старого королевства мерина, поскольку, как мне кажется, она является ключом к пониманию самой монархической власти у мерина. * * *

Интерпретация малагасийского ритуала – необычно сложная задача, поскольку часто кажется, что ритуальные жесты говорят прямо противоположные вещи одновременно. Это очень похоже на малагасийскую риторику (или кабари), где часто кажется, что каждое высказывание допускает как минимум два, а то и три разных толкования. Благословения могут быть замаскированными проклятиями, а проклятия – благословениями; заявления о покорности часто являются скрытыми вызовами; утверждение власти зачастую принимает форму насмешливого самовосхваления. Любой, кто провел много времени в малагасийской общине, знает, что это одна из тех вещей, которые аудитория больше всего ценит в хорошей кабари: наблюдать за ловкостью, с которой искусные ораторы используют заявления о поддержке или согласии, чтобы изощренно разделать друг друга под орех. Но когда аналитики обращаются к ритуалу, они, напротив, склонны считать, что все ритуальные высказывания следует принимать за чистую монету.

Идеальным примером является королевский ритуал мерина, поскольку он часто подвергается подобному грубому прочтению. В большей части существующей литературы по этому вопросу (например, Lejamble 1972; Delivré 1974; Bloch 1977, 1982, 1986, 1989; Berg 1979, 1988, 1995, 1996, 1998; Raison-Jourde 1983b; S. Ellis 1985, 2002) подчеркивается, что легитимность королей была связана с понятием хасина. Вот довольно типичный пример:

Общим для всех королевств старого Мадагаскара, которые сменяли друг друга, то наращивая, то теряя свое влияние, было понятие хасина. Оно обозначает невидимую эссенцию силы и плодородия, которая может быть передана людям, особенно через предков. Поддержание этой жизненной силы требует уважения к ритуальным обязательствам и табу, которые на практике связывают членов семьи или общины друг с другом, с природой и с землей. Главным принципом политической власти на всем острове было то, что ее носители должны были воплощать собой хасину и наделять ею своих подданных (S. Ellis 2002: 103; ср. Randrianja and Ellis 2009: 109).

Подобные утверждения не столько неверны, сколько чересчур грубы. Они стирают все тонкости и двусмысленности, которые в глазах малагасийцев придают понятиям вроде хасина их концептуальную силу. Приведенный выше отрывок можно сравнить с анализом английской политической системы, который бы начал с заявления, что она организована вокруг понятия «сила» или «власть», затем объяснил бы, что англичане считают силу и власть основными составляющими природной вселенной, и, наконец, пришел бы к выводу, что английские политические и бюрократические институты существуют главным образом для того, чтобы направлять силу и власть на благие цели. Строго говоря, ни одно из этих утверждений не является ложным. Но, как и в случае с хасиной, подобный анализ предполагает, во-первых, очень наивное понимание в действительности довольно сложных понятий и, во-вторых, что все перечисленные элементы сочетаются друг с другом гораздо лучше, чем это есть на самом деле. На самом деле, если проанализировать, как термин хасина используется в ритуальных контекстах сегодня, становится ясно, что это ни в коем случае не какая-то жидкая эссенция плодородия или сила, которая течет в том или другом направлении, и уж тем более не что-то, чем могущественные фигуры «одаривают» кого-то еще. Хасина – это прежде всего способ говорить о силах, которые никто до конца не понимает. Королевские ритуалы всегда играют на этом: подданные постоянно «дарят хасину» королю в виде целых серебряных долларов [270], которые выражают их желание создать единое королевство; но нет никакой ясности, создали ли эти желания королевство, или, наоборот, таинственная притягательность королевской власти породила желания, да и сами люди, похоже, не имели однозначного мнения по этому поводу. Нередко кажется, что королевский ритуал одновременно и провозглашает, что народ признаёт власть короля, и в то же время создает эту власть. Однако подобные двусмысленности были вполне типичными для того, что мы бы назвали «магией» или «политикой» – то есть как раз тех областей, где никто никогда не мог до конца понять, что происходит.