Я проводил исследования для своей докторской диссертации во внутренних районах к северу от города Аривонимаму, в Западной Имерине. Это холмистая местность, усеянная небольшими гранитными горами, долинами, полными крошечных ручьев, и террасами рисовых полей, изрезанных лесами тапиа – дерева, напоминающего карликовый дуб, на ветвях которых разводят шелкопрядов; из их паутины изготавливают ткань, которой издавна славится этот регион. До самого конца XVIII века эта область, как и земли к западу от реки Омбифоци, была частью независимого королевства Имамо, расположенного к востоку от Имерины и отдельного от нее. Точнее, считалось, что когда-то очень давно они были объединены под властью мудрого короля по имени Андриамбахоака, точно так же как в то же время считалось, что Имерину создал великий и мудрый король Андриамасинавалона. Всегда кажется, что правление таких великих и мудрых монархов отстоит от настоящего на несколько поколений, находясь уже за пределами живой памяти. В случае Имерины и Имамо рассказывали аналогичную историю: великий и мудрый король совершил неразумный поступок, разделив свою территорию между четырьмя сыновьями, что привело к бесконечным гражданским войнам.

В случае Имамо, однако, эти враждующие принцы были похоронены в одной гробнице. В XIX веке эта гробница был известна под названием Фонданитра («в сердце неба») – огромное каменное сооружение на вершине остроконечной горы Амбохитрамбо, которая возвышается над окрестностями региона и видна на многие мили вокруг.

Гробница, как и гора, и сейчас находится на своем месте и по-прежнему является местом паломничества. Но сегодня ее помнят не как место коллективного захоронения королей Имамо – почти все они уже забыты,– но как гробницу мальчика по имени Лайлоза или Лейлоза, инфантильного и деспотичного молодого принца, который, по преданию, так и не смог взойти на трон Имамо [253]. Тем не менее все знают его историю. По легенде, Лейлоза был настолько высок и силен, что отказывался ходить по тропинкам на склонах холмов, как обычные люди, и заставлял женщин королевства постоянно ткать шелк, из которого он делал гигантские подвесные мосты между Амбохитрамбо и другими близлежащими горами, предназначавшиеся исключительно для его личного пользования. Это причиняло такие страдания, что однажды его отец не выдержал и перерезал шелк, когда его сын находился на мосту, отправив своего единственного ребенка на верную смерть.

Место, где, согласно легенде, он упал, находится в деревне, сегодня известной как Манджаказаза, что означает буквально «ребенок правит»: потому что, как мне рассказывали, «он был всего лишь ребенком, но указывал всем, что делать» (заза фоцини фа нанджакаджака; ср. Graeber 2007a: 90). Эти элементы истории присутствовали во всех ее версиях, которые я слышал и о которых мне известно. В некоторых более приукрашенных версиях упоминаются беспорядочные казни, эксцентричные приказы – согласно одной из них, принц заставил всех женщин в королевстве отрезать волосы, чтобы обеспечить материал для своего моста. Не позднее 1960-х годов подобные действия вошли в пословицу. Французский этнограф, работавший в этом регионе, приводит следующую цитату своего информанта:

Этот Лейлоза любил заставлять людей страдать ради собственного удовольствия; так, у него было стадо скота; иногда он приказывал отвести всё стадо на холм без всякой причины, а затем спустить его обратно; отсюда и поговорка Акаро той ни андри омбин’и Лейлоза [«Идите на холм, как те, кто присматривает за скотом Лейлозы»] (Augustins 1971: 553) [254].

На вопрос, почему Лейлоза так себя вел, люди обычно отвечали, что он просто был мадитра – слово, которое, вероятно, лучше всего переводить как «несносный», поскольку это слово используется главным образом применительно к непослушным детям. Словари иногда переводят его как «упрямый» в значении активного сопротивления родительской власти, примерно в том смысле, в каком родители говорят, что их ребенок «несносный», имея в виду, что он «не делает то, что ему говорят» [255]. Невозможно провести сколько-нибудь долгое время с малагасийской женщиной, например присматривающей за маленьким ребенком, и хотя бы раз или два не услышать этого слова, произносимого часто в укоризненном тоне, который кажется одновременно возмущенным и слегка изумленным. Однако это же слово, мадитра, использовалось и применительно к принцам, королям или другим представителям высшей власти, когда они поступали несправедливо и чинили произвол. В одном из ранних источников плохой принц Амбохитрамбо даже упоминается не как Лейлоза, а просто как Ракотомадитра или «несносный юноша» (Callet 1908: 573 n. 1).

Таким образом, Лейлоза – это само воплощение инфантильного и эгоистичного монаршего поведения.

Любопытно, что слово мадитра на самом деле не является родовым понятием для обозначения безответственного или своевольного поведения. Оно используется в отношении детей и представителей власти – особенно королевской власти,– но редко применяется к кому-либо еще. Еще во время моей полевой работы я часто задавался вопросом, почему это так. Что общего между людьми, облеченными властью, и несносными детьми?

Меня всегда удивляло, что, хотя кажется, что настоящим героем истории Лейлозы является его отец – в конце концов, именно он хотел пожертвовать собственным отпрыском ради своих подданных,– его имя никогда не упоминалось. Я часто спрашивал об этом своих информантов, но мало кто был готов даже предположить, как его звали [256]. Напротив, слава Лейлозы только возросла после его смерти. Отчасти это произошло потому, что смерть стала для него искуплением. Он превратился в одного из королевских предков, принадлежащих к пантеону духов, которых призывают целители-медиумы, чтобы, вселившись в них, он помог им в исцелении больных, и к которым обращаются за помощью в исполнении клятв и разрушении замыслов колдунов. Его гробница стала доани, порталом и местом паломничества, пусть и далеко не таким важным, как Андриансиханика, самая известная королевская гробница в Имамо, расположенная дальше к западу – во многом потому, что Амбохитрамбо находится вдалеке от дорог с твердым покрытием, а Андриансиханика расположена совсем рядом с шоссе.

Считается, что в большинстве гор расположены королевские гробницы того или иного рода, и многие из них стали доани (слово, буквально означающее «таможенный пост»), воротами, ведущими в своего рода призрачную вселенную, населенную героическими фигурами из «малагасийских времен». Эти фигуры обобщенно называют «монархами» (андриана). Однако связанные с ними истории, вроде истории Лейлозы, как правило, имеют явно антимонархическую интонацию. Например, Андрианциханику сегодня вспоминают как потомка короля, который добровольно отказался от своего статуса андриана и стал простолюдином, потому что «не хотел иметь рабов» (Peetz 1951a). Среди других андриана были волшебники, бросившие вызов несправедливой королевской власти, женщины, которых предали друзья или любовники из королевского рода, или просто заметные исторические фигуры – прорицатели, наяды [257],– не имевшие никакого отношения к королевской семье. Некоторые из них носят имена реально существовавших исторических правителей, но даже в этих случаях мне крайне редко, если вообще когда-либо доводилось слышать, чтобы кто-нибудь из тех, кто часто посещал гробницы таких правителей, приносил им обеты и подношения, мог сказать что-нибудь хорошее об их прижизненном поведении. Пожалуй, немногие заходили так далеко, как Рацизафи, старый и почтенный астролог из общины, где я проводил свою полевую работу, который настаивал, что все знаменитые короли Мадагаскара на самом деле были колдунами, вернувшимися только после своей смерти, чтобы исцелять болезни, которые они насылали при жизни (Graeber 2007a: 302). Но что мертвые короли гораздо лучше живых, кажется, чувствовали все.

Тем нем менее все признавали, что, какими бы жестокими и чудовищными монархи ни были при жизни, всё менялось, как только они оказывались в каменных гробницах: монархи немедленно превращались в «святых духов» (фанахи масина), способных защищать живых от тех самых бедствий, которые они навлекали на них при жизни.

Меня удивило, насколько единодушно все придерживались этой точки зрения. Почти никто не мог сказать о монархах прошлого ничего хорошего – и это несмотря на то, что практически у всех был хотя бы небольшой опыт изучения малагасийской истории в начальной школе, где исторические монархи представлены в гораздо более выгодном свете. В сущности, единственными встретившимися мне реальными исключениями были несколько образованных знатоков истории, запомнивших имена и годы жизни древних правителей по учебникам. Нередко они склонялись к распространенной среди интеллигенции точке зрения и видели хотя бы в некоторых правителях прошлого националистических героев того или иного рода. Но я никогда не слышал подобных настроений ни от кого другого. Спросите обычного фермера, лавочника или рабочего, и вы неизменно услышите вариацию одной и той же истории: андриана «малагасийских времен» (тани гаси) злоупотребляли своей властью, держали рабов или относились к своим подданным как к рабам (либо делали и то и другое), и за это они были наказаны, подобно отцу Лейлозы, потерей своего потомства. Многие рассказчики настаивали, что, уже будучи свергнуты, они нередко оказывались бесплодными, или их дети плохо кончали, их число сокращалось, а немногие оставшиеся в живых впадали в безумие или нищету. Считавшие себя благочестивыми христианами утверждали, что это был Божий суд. Менее набожные цитировали знаменитую малагасийскую поговорку: «Божественного воздаяния, может быть, и не существует, но сделанное всегда возвращается» (Ни тди ци миси фа ни атао но миверина).

Такие высказывания тем более поразительны, что в XIX веке нет ни следа подобных настроений. Их нет нигде в обширной малагасийской литературе того времени, которая, как правило, представляла древних королей как мудрых и великодушных основателей современных институтов. Ничего подобного нет и в наблюдениях иностранных гостей, которые неизменно отмечали абсолютную, безусловную преданность мерина своей королеве. Однако сразу после начала колониального периода (1895–1950) подобные истории появляются словно из ниоткуда. Как общественные представления о королевской власти могли измениться так быстро?

Моя первая попытка ответить на этот вопрос, развитая в книге «Бесприютные» (Graeber 2007a), заключалась в том, что это изменение было связано с шоком колонизации. Едва ли не первым, что сделал французский колониальный режим после завоевания Мадагаскара в 1895 году, была ликвидация монархии, а одновременно с ней также и отмена рабства. Тот факт, что в условиях последовавшего за этим полицейского режима христианство стало единственной институциональной формой, в которой можно было выражать националистические чувства, в сочетании с постоянным присутствием бывших рабов, живущих в неловкой близости со своими бывшими хозяевами, создали обстановку, где рабство стало постоянным источником чувства вины и стыда. Оно стало проблемой, которую никто не хотел обсуждать, но которая неизбежно становилась темой любого разговора – реальность, требовавшая постоянного сокрытия, в итоге стала казаться реальностью, скрывающейся за всем на свете. Когда я расспрашивал сельских жителей о доколониальной истории, независимо от содержания вопросов в половине случаев мои собеседники предполагали, что на самом деле я спрашиваю о рабстве.

Любые инстанции, обладающие полномочиями отдавать приказы – будь то королевская или колониальная власть,– в сознании людей были продолжениями принципа рабства, превращения одного человека в продолжение воли другого [258]. В результате даже наемный труд вызывал неодобрение, по крайней мере среди взрослых. Любопытно, что это моральное осуждение отношений подчинения было особенно заметно среди потомков свободного населения, потомков хува («простолюдинов») или андриана. Настоящие потомки рабов, составлявшие примерно треть населения, не считают для себя возможным быть столь щепетильными в этих вопросах: в действительности они не только чаще становились занадрано, то есть целителями-медиумами, которые продолжали ухаживать за гробницами королевских предков, но также и проявляли наибольшую готовность вступить в армию, работать по найму или принять иную форму подчинения себя другим, чтобы в конце концов вырваться из бедности.

Собственно говоря, потомки рабов с самого начала преобладали в культе занадрано, также существовавшем по крайней мере с колониального периода (см. Peetz 1951a, 1951b; Bernard-Thierry 1960; Cabanes 1972). Королевские гробницы, например, те, что становятся культовыми местами, почти всегда окружены гробницами меньшего размера, где лежат так называемые солдаты короля, продолжающие служить своим старым хозяевам. Их духи выполняют тяжелую работу по борьбе с колдунами и снятию злых чар, которые те напустили на дома, поля, колодцы и огороды людей. Мне часто объясняли, что слово «солдат» здесь – это просто вежливый способ сказать «раб». Наличие таких рабских гробниц было характерным знаком именно королевской гробницы. Но в то же время и медиумы называли себя солдатами божественных духов, которые – злобные при жизни, благосклонные после смерти – овладевали ими и делали их продолжением своей воли.

Такова была моя интерпретация на тот момент. Я продолжаю ее придерживаться. Очевидно, что шок от колонизации, и в частности отмена рабства, действительно внесли хаос в существующие представления о власти. И уж точно всему этому не найти прецедентов в существовавшем во времена монархии культе «двенадцати священных гор», каждая из которых была связана со своим исключительно благосклонным королевским предком. Тем не менее политические идеи не возникают из ниоткуда – можно найти их истоки, если знать, куда смотреть. И если обратиться к литературе XIX века и поискать в нужных местах, то, как мне кажется, вполне можно найти убедительные доказательства того, что природа и легитимность власти монархов действительно оспаривалась, причем зачастую совершенно открыто. Самым убедительным доказательством является тот факт, что почти все наблюдения иностранцев о беспрекословном повиновении подданных суверену относились не к королям, а к королевам. На самом деле за семьдесят восемь лет присутствия иностранных наблюдателей, примерно с 1816 по 1895 год, на троне побывали лишь двое мужчин (Радама I и Радама II), правившие в общей сложности четырнадцать лет, и оба сталкивались с серьезным сопротивлением со стороны народа. Всё остальное время правили женщины. Это наглядно видно в каноническом списке правителей мерина:

• Король Андриамасинавалона (ок. 1675–1710)

• [период гражданских войн, ок. 1710–1787, все участники мужчины]

• Король Андрианампоинимерина (1787–1810)

• Король Радама I (1810–1828)

• Королева Ранавалона I (1828–1861)

• Король Радама II (1861–1863)

• Королева Расохерина (1863–1868)

• Королева Ранавалона II (1868–1883)

• Королева Ранавалона III (1883–1895)

Стандартное предание о происхождении королевства мерина звучит следующим образом: давным-давно жил-был старый мудрый король по имени Андриамасинавалона, которому удалось объединить многочисленные крошечные королевства северного нагорья в то, что впоследствии стало государством мерина. После его смерти королевство погрузилось в гражданские войны, в ходе которых боролись за власть его потомки-мужчины. До этого периода сведения о царствующих королевах отсутствуют, за исключением легенд об очень далеком туманном прошлом. В конце концов правитель одного из враждующих княжеств сумел покорить остальные, взял себе имя Андрианампоинимерина («желание Имерины») и заложил основы государства мерина, заявив, что его конечной целью было подчинить своему сюзеренитету весь остров Мадагаскар. Его сын Радама сумел осуществить задуманное отцом, заключив союз с британскими агентами с Маврикия, которые прислали военную помощь и советников, чтобы помочь ему создать постоянную армию, и пригласил в свое королевство иностранных миссионеров при условии, что они создадут систему школ, где он сможет обучать государственных чиновников. Но ранняя смерть Радамы повергла королевство в кризис. Генералы незнатного происхождения захватили власть и посадили на трон его вдову Ранавалону.

Ранавалона правила в течение следующих тридцати трех лет и запомнилась как страшный тиран, ведущий бесконечные войны с «повстанцами» из прибрежных районов, и как протонационалистка, восстановившая древние ритуалы, изгнавшая миссионеров и других иностранных агентов и потребовавшая от мировых держав признать Мадагаскар полностью независимым современным государством. Ее смерть спровоцировала новый кризис, и после непродолжительной попытки ее сына Радамы II вновь открыть Мадагаскар для иностранных держав очередной военный переворот в 1863 году привел к компромиссу, согласно которому на трон Мерины отныне могли садиться только женщины. Все три последние королевы были выбраны премьер-министром-простолюдином Райнилаиаривони, генералом, который фактически обладал высшей политической властью, и тайно выданы за него замуж.

Такова каноническая версия. История эта – быль до последней буквы. Но если, по сути, мы имеем дело с уловкой, когда королевы номинально возглавляют государство, которое на самом деле является военной хунтой простолюдинов, возникает вопрос: почему генералы решили, что такая хитрость вообще может сработать? Как я уже отмечал, в истории мерина было мало прецедентов женского правления [259]. Даже по сравнению с опытом остального мира то, что они придумали, было в высшей степени необычным – вполне возможно, даже уникальным. Мне неизвестно о существовании ни одного другого королевства, в котором клика простолюдинов захватила бы власть и легитимировала свое правление, посадив на трон ряд монархов исключительно женского пола [260].

Более того, необходимо задаться вопросом, почему эта уловка действительно сработала. Ведь если оба Радамы сталкивались с сильным народным сопротивлением, этого, судя по всему, нельзя сказать о королевах – какими бы деспотичными ни были военные клики, фактически управлявшие их правительствами (а они часто были действительно очень деспотичными). Даже ужасающая Ранавалона I, похоже, внушала своим подданным искреннюю преданность.

* * *

Итак, история Лейлозы, призванная объяснить конец монархии в Имамо, привела нас к нескольким историческим головоломкам. Позвольте мне перечислить их в обратном порядке:

1. Почему в XIX веке легитимность монархов-мужчин оказалась под вопросом, а монархов-женщин – нет?

2. Почему после французского завоевания народная история была быстро переписана, так что все древние монархи были представлены деспотичными и даже откровенно злыми при жизни, но благосклонными и покровительствующими после смерти? [261]

3. Почему в описаниях несправедливого и деспотичного поведения королей они так часто предстают в образе капризных, эгоистичных, «несносных» детей?

Мне кажется, что лучший способ приблизиться к ответам на эти вопросы – это еще раз обратиться к истории самого Лейлозы. Согласно историческим источникам, в Имамо действительно существовал принц по имени Лейлоза, который действительно был отстранен от власти, причем как раз в то время, когда сказочный Лейлоза из Амбохитрамбо предположительно упал со своего моста. Тот факт, что мы вообще знаем об этой истории, сам по себе весьма примечателен, поскольку большинство историй из Имамо безвозвратно утеряны. Благодаря своеобразной исторической случайности история Лейлозы сохранилась в неопубликованных дневниках Джеймса Хасти, сержанта британской пехоты, направленного ко двору короля Радамы губернатором Маврикия в 1817 году и исполнявшего в то время обязанности главного военного советника короля.

В этом очень раннем документе уже в полной мере присутствуют многие из ключевых элементов, из которых позднее сложится специфическое отношение мерина к своим правителям (от медиумизма до женского правления), будучи своего рода структурным предвосхищением того, что произошло дальше.

Итак, позвольте мне начать с рассказа Хасти.