ДЭВИД ГРЕБЕР

Институт монархической власти воплощает своеобразный парадокс. Монархи одновременно всемогущи и беспомощны. С одной стороны, сущность суверенитета заключается в способности суверена делать со своими подданными и их имуществом всё, что ему заблагорассудится, и чем абсолютнее монархия, тем более абсолютна, произвольна и неподотчетна эта власть. С другой стороны, монархи, отчасти именно по этой причине, зависят от своих подданных. Их кормят, одевают, предоставляют им жилье и удовлетворяют их основные физические потребности как раз те, кто формально находится под их властью. И чем более абсолютна их власть, тем, как правило, сильнее эта зависимость.

Для тех, кто знаком с историей европейской философией, это наблюдение сразу напомнит диалектику раба и господина, описанную Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем, когда завоеватель, низводя своего соперника до рабской зависимости, сам оказывается в зависимости от своего раба, представляющего ему средства к существованию, тогда как побежденный, по крайней мере, трудясь, достигает мастерства и своего рода парадоксальной автономии. Однако Гегель был далеко не первым, кто заметил эту диалектику. Существовали другие общества задолго до гегелевской Германии, в которых этот парадокс считался центральным для самой идеи королевской власти, причем не просто в размышлениях философов, но в ритуальной жизни, окружающей самих монархов.

В этом очерке я бы хотел исследовать одно из таких обществ. В королевстве мерина [251], располагавшемся на севере Высокого плато Мадагаскара, о королях нередко говорили как о младенцах, малых детях или вздорных подростках. Они считались одновременно своенравными, обидчивыми и предельно зависимыми от своих подданных. Институты правительства, сконструированные в соответствии с этими представлениями, создавали своеобразную моральную алхимию, в рамках которой эгоистичность, властность и даже периодические вспышки мстительного насилия могли считаться очаровательными и достойными любви или, по меньшей мере, могли усиливать чувство, что долгом простолюдина является удовлетворение королевских потребностей. Однако такое представление о королевской власти работало в обоих направлениях. Во-первых, ему сопутствовало понимание, что, хотя на живого правителя и можно смотреть как на вечного недоросля, зрелую власть воплощают именно мертвые монархи – королевские предки. Во-вторых, оно давало подданным язык, чтобы наказывать и наставлять правителей от своего имени или от имени предков, когда эти правители заходили слишком далеко.

Данный аспект монархической власти мерина по большей части игнорировался существующей научной литературой. Однако, как только начинаешь изучать первоисточники, он обнаруживается повсюду.

Изучать королевство мерина – сплошное удовольствие благодаря обилию источников. После того как в 1820 году король Радама I пригласил иностранных миссионеров, чтобы создать систему начального образования, уровень грамотности в королевстве заметно вырос, что привело к появлению беспрецедентного количества текстов, как официальных, так и неофициальных – историй, компендиумов с описаниями обычаев, поэзии, риторики и фольклора, включая состоящий из одной тысячи двухсот сорока трех страниц сборник под названием «Tantara ny andriana eto Madagascar» («История королей Мадагаскара», далее «Тантара»), который подробно описывает историю и этнографию общества мерина [252] XIX века практически во всех его аспектах, черпая сведения у самых разных авторов. Особое негодование вызывает тот факт, что, поскольку большая часть этого материала дошла до нас через миссионерские источники, имена большинства авторов утеряны. (Например, «Тантара» вошла в историю как работа некоего отца Калле, священника-иезуита, который собрал и отредактировал рукописи.) И всё же, в сочетании с подробной перепиской, юридическими документами и официальными реестрами, хранящимися в Национальных архивах, они являются источником информации об обществе мерина XIX века, пожалуй, не имеющим аналогов.

Итак, далее я намерен рассмотреть, как в этой литературе проявляется сюжет о короле как ребенке. Я начну с истории, которую слышал в 1990 или 1991 году во время моей собственной полевой работы: о высокомерном принце, который буквально был отстранен от власти. Мне кажется, что подобные истории ставят очевидные вопросы о природе власти в горных районах Мадагаскара. Прежде всего, почему, если, как настаивали чужеземные наблюдатели, монархи действительно пользовались безусловной преданностью своих подданных, сегодня их вспоминают в основном как тиранов и притеснителей? В свою очередь, чтобы прояснить этот вопрос, потребуется изучить, как устроено королевство, а именно: на основе крайне широкой и разнообразной системы ритуально-трудовой деятельности (ritual labor), и уже с этой точки зрения – провести повторный анализ исторических эпизодов, когда королевской власти бросали вызов. Наконец, я задамся вопросом, не могут ли на первый взгляд экзотические представления мерина о королевской власти, в соответствии с которыми народ регулярно выставляет себя «нянькой» короля, пролить свет на более общие вопросы о природе социальной власти.