Для того чтобы представить соответствующие тезисы, нам понадобятся некое дополнительное предварительное рассмотрение формаций с королями-чужеземцами и краткий обзор механизмов галактических политий.
В прототипических традиционных преданиях о королях-чужеземцах местом происхождения героя-основателя династии является та или иная легендарная родина – земная или небесная, реальная или вымышленная. Как правило, он является сыном могущественного короля какой-нибудь прославленной державы, которому не удалось стать преемником своего отца – возможно, потому что герой потерпел поражение от своего брата-соперника или из-за какого-то прегрешения, за которым последовало его изгнание. Либо основатель династии стоит еще выше, будучи потомком богов, который, возможно, был изгнан из их круга в результате какого-то схожего конфликта или оскорбления и спускается к автохтонному народу с небес – неизменно подходящий выход для лиц с царственными амбициями. В общем топосе герой предпринимает тернистый путь к своей будущей монархии, в процессе покоряя как природные, так и человеческие силы и тем самым демонстрируя собственную трансцендентную мощь и предвосхищая те царские дары плодородия и победы, которые он принесет своим коренным подданным. Как уже отмечалось относительно отдельных африканских монархов, их разрушительные силы были и силами творения. Кроме того, герой нередко получает известность благодаря своим более злополучным деяниям наподобие братоубийства, отцеубийства, инцеста или других преступлений против общей морали, которые также ставят его выше и за пределами обычного общества и доказывают, что он обладает более могучими силами. И Кецалькоатль, и Уицилопочтли были печально известны тем, что на пути к обретению собственных царств совершили предательство или убийство близких родственников, в том числе сестер, дядей по отцу, братьев и сыновей сестер. Они являли собой некое инобытие, непохожее на те организованные на базе родства народы, которыми им было суждено править.
Наделенный космической мощью и обладающий силами, превосходящими силы общества, король-чужеземец способен его реорганизовать. Появление героя-чужеземца – это цивилизующая миссия, которая выводит коренной народ из его изначального состояния голой дикости. Именно в таком состоянии находились первобытные чичимеки – народ без божеств и сокровищниц, живший в соломенных хижинах, питавшийся дичью, которую не всегда готовили на огне, а также дикими кореньями, плодами и травами,– «одним словом, жили они подобно неразумной скотине» (Motolinia 1951: 27). Согласно парадигматическому мезоамериканскому преданию, от этого примитивного состояния чичимеков избавили «передовые» народы наподобие тольтеков, а в особенности – Кецалькоатль (Кукулькан), который принес им дивное мастерство, различные драгоценные предметы, каменные дома и храмы, одежду из хлопка и многое другое. И всё это необязательно было результатом завоевания.
Королевства с королем-чужеземцем могут создаваться и путем завоевания, а их властители, как правило, отличаются свирепым нравом, однако, вопреки ряду появившихся в XIX веке популярных теорий образования государств, завоевание часто переоценивается как причина воцарения чужеземных династий. Людвиг Гумплович (Gumplowicz 1899 / Гумплович 1899), указывая на частые этнические различия между правителями и подданными в домодерных государствах, пришел к знаменитому выводу, что во всех подобных случаях действовал принцип «кто сильнее, тот и прав». Подобное этническое разделение действительно подразумевает, что королевства с королем-чужеземцем распространены повсеместно, однако в рассматриваемых нами преданиях власть чужеземного правителя необязательно проистекает из насильственного овладения автохтонным народом, поскольку его превосходство выступает исходным условием. Власть правителя, прибывшего из некой небесной державы, исходила от богов вселенского масштаба; король-чужеземец является правителем априори, тогда как автохтонный народ, поскольку он находился в состоянии, близком к аристотелевскому определению варварства [214], выступал по своей природе в качестве подданных (пусть и не рабов). В рассматриваемых нами преданиях об основании монархий люди нередко мирно принимали правление героя-чужеземца благодаря различным божественным или политическим выгодам – начиная с того, что герой был способен вызывать дождь, и заканчивая усмирением распрей и защитой местных сообществ от располагавшихся поблизости еще худших режимов. Исходя из подобных соображений, та или иная аборигенная группа достаточно часто активно упрашивала более могущественного монарха дать им собственного правителя – именно с такой просьбой старейшины мешиков обратились к монарху Кульуакана, который сам был потомком тольтеков. В контексте мезоамериканских галактических политий эта тема требует более масштабного обсуждения, но здесь достаточно отметить, что у мешиков был хороший прецедент из некоторых преданий о Кецалькоатле. В них говорится о том, как тольтеки привели его из Куэкстлана, чтобы поставить своим правителем в Толлане. Согласно «Анналам Куаутитлана», в день 5 Дом [215] (873 год н. э.) «тольтеки отправились за Кецалькоатлем, чтобы сделать его своим правителем в Толлане, а кроме того, он был их жрецом» (Bierhorst 1992: 29).
Знаменитое утверждение Руссо из его трактата «Об общественном договоре» гласит, что одной лишь силы недостаточно для создания общества. Самый сильный, говорил Руссо, никогда не будет достаточно силен, чтобы править, если не превратит силу в право, а повиновение – в обязанность, ибо «уступать силе – это акт необходимости, а не воли; в крайнем случае это акт благоразумия. В каком смысле может это быть обязанностью?» (Rousseau 1997: I. 3, 44 / Руссо 1998: 201). Точно так же вне зависимости от того, имело ли место завоевание, монархия учреждается договором – в роли договора в данном случае выступает династический брак принца-чужеземца с высокостатусной женщиной из местного населения. Насколько я могу судить, подобный брак является повсеместным условием образования королевства с королем-чужеземцем, включая примечательные случаи древних индоевропейцев, например в преданиях о происхождении греческих городов-государств, чьи правящие династии устанавливались при помощи браков дочерей автохтонных царей с чужеземцами, рожденными от Зевса (женщинами из рода человеческого – еще один союз того же рода). Пелопс, чьим именем назван полуостров Пелопоннес, один из потомков Зевса, стал правителем города Писа, когда вступил в сговор с дочерью местного правителя Гипподамией, чтобы заполучить ее руку, победив в заезде на колесницах ее царственного отца. Марсель (Масила) был основан в тот момент, когда местная кельтская принцесса выбрала, кому преподнести напиток, дарующий суверенную власть,– этим человеком оказался красивый греческий юноша, прибывший из Фокеи. И здесь суверенитет воплощается в женщинах и ими же передается – их брачный союз с чужаком выступает уменьшенной копией присвоения небесным монархом земли, рождающей плоды. Брак структурно гомологичен монаршей власти благодаря общей особенности пришельца извне (как и благодаря табу на инцест), который оплодотворяет землю. Ж. Г. Прео (Preaux 1962: 112) указывает по поводу подобного происхождения ряда индоевропейских монархий:
Любое основание города, любое завоевание монаршей власти совершается в тот момент, когда чужак, исполненный сакральности богов или судеб, а заодно и наделенный силой воителя, символически овладевает новой землей, либо мирно приняв в дар, либо доблестью или лукавством завоевав дочь царя этой земли [216].
Однако всё происходившее в долине Мехико, судя по всему, представляет собой инверсию классических монархий с королями-чужеземцами, поскольку здесь чужеземные правители были варварами. По своему происхождению это чичимеки, и хотя они действительно основали свои династии при помощи браков с дочерьми автохтонных вождей, последние были монархами Кульуакана сакрального тольтекского происхождения [217]. В данном случае цивилизующую миссию выполняют высококультурные аборигены, а объектом ее выступают именно примитивные чужеземцы. Причем это касается не только мешиков, но и акольуа, тепанеков и других народов, происходивших от чичимеков или отоми, чьи правители были облагорожены благодаря тому, что породнились с тольтеками. В ряде отношений прототипическая последовательность заново устанавливается при помощи компенсаторного сюжета, где утверждается, что захватчики-чичимеки были автохтонным народом долины Мехико, которые когда-то давно ее покинули, но затем вернулись. Однако более важно то, что эти гипогамные браки [218] женщин из правящих династий тольтеков с вождями чичимеков переворачивают и восстанавливают именно социальную систему с королем-чужеземцем. Поскольку родство с тольтеками стало для правителей чичимеков знаком отличия и повышением статуса, полития принимает классическую форму цивилизованной аристократии славного происхождения, которая является поздно и утверждает свою власть над слоем примитивных первопоселенцев. В результате происходит восстановление парадигматической структуры монархии с королем-чужеземцем при сохранении неизбывной остаточной двусмысленности в виде аристократии чичимеков-тольтеков (ср.: Clendinnen 1991; Nicholson 2001).
Но в таком случае парадигматическая структура монархии с королем-чужеземцем повсеместно оказывается изначально двусмысленной в силу остаточной власти, удерживаемой аборигенными народами как первопоселенцами и хозяевами страны. Общее правило для формаций с королями-чужеземцами заключается в следующем: даже когда чужеземные правители навязывают свою власть покоренному местному народу, в этом процессе они сами подвергаются приручению. В ряде принципиальных аспектов монархия с королем-чужеземцем представляет собой систему двойного суверенитета, где иноземные правители и их туземные подданные обоюдно овладевают властью друг над другом. Преобразовав свою страну прежде всего в пригодное для жизни и производительное пространство, местные народы уже имеют опыт укрощения дикой природы. Нечто подобное они совершают и в тот момент, когда берут на себя ритуалы помазания на царство своих правителей иноземного происхождения, которые являются из неконтролируемого внешнего мира, обладая не только благодетельными силами, но и антисоциальными наклонностями. Наследники коренных вождей – или предшествующей династии в случае следующих друг за другом формаций с королем-чужеземцем – являются полноправными «делателями королей», которые, наделяя легитимностью монаршего наследника, демонстрируют собственный остаточный суверенитет. В ходе вступления правителя на престол избранный монарх нередко принимает символическую смерть в качестве чужеземца от рук представителей местной власти, которые затем организуют его возрождение и взросление в качестве собственного сакрального чада [219].
Нечто весьма похожее происходит при возведении на престол правителя народа мешиков, когда его хватают жрецы – «делатели королей», явно выступающие в роли преемников теомамы – четырех аборигенных носильщиков Уицилопочтли, бога-покровителя, который возглавлял переселение в Теночтитлан (см.: Sahagún 1953–1982, 8:18; Townsend 1987). Эти жрецы приводят наследника державы к собравшимся старшим аристократам и воинам, раздевают его догола, тем самым лишая всех знаков ранга, статуса и собственности, и доводят его до изнеможенного состояния. После чего главный жрец окрашивал верхнюю часть туловища будущего монарха в черный цвет и облачал его в черную накидку, декорированную черепом и скрещенными костями. Как отмечает Ричард Таунсенд (ibid.: 392), «это одеяние символизировало смерть»,– как и дальнейшие совершавшиеся монархом в порядке добровольной жертвы кровопускания перед Уицилопочтли. В таком случае последующее четырехдневное уединение избранного монарха и его свиты, вероятно, подразумевало его ритуальное возрождение и взросление, поскольку богом, которому в этот момент возносили мольбы, действительно выступал Тескатлипока – помимо того, что он считался тольтекским по происхождению, его «отождествляли с жизненной силой, которая вселяет душу во все существа и вещи» (ibid.: 393). В дальнейшем новый монарх перебирался во дворец для проведения зрелищных жертвоприношений и блестящих обрядов вступления на престол. Таким образом, всё происходящее разворачивается так, будто наследник державы проходит через символическую смерть, возрождение и взросление, достигая совершеннолетия,– а заодно происходит и приручение принца-чужеземца местными властями.
С появлением иноземного режима полномочия и привилегии аборигенной знати в монархиях с правителями-чужеземцами не прекращаются. Если вновь прибегнуть к идеально-типическим формулировкам, то местные вожди, помимо сохранения контроля над собственными сообществами, зачастую обладают титулом советников королей-чужеземцев, у которых есть основания опасаться амбиций своих родственников. В связи с этим следует отметить присутствие разнообразных диархий, включающих королев-матерей, которые представляют местные силы, или монархов-дублеров, чьи родственные связи с коренным населением позволяют им активно руководить решением мирских вопросов. Но самый важный момент, который мы только что видели на примере мешиков, заключается в том, что предводители предшествующего режима становятся главными жрецами страны, так что ее почитаемые предки и боги являются их собственным законным наследием – в силу этого обстоятельства на них возлагается ответственность за плодородие земли. Даже собственные космические силы короля, обеспечивающие процветание и защиту людей, как и дождь, который он насылает, чтобы оплодотворить их землю, могут обрести действенность лишь при посредничестве жертвенных ритуалов местных священников.
Правление монарха постоянно выступает чем-то внешним по отношению к его собственной державе, поскольку, как уже говорилось ранее, важными средствами и необходимыми условиями его власти выступают внешние источники полномочий монарха-чужеземца, включая его привилегированные отношения с богами собственных предков. Даже там, где пришлая аристократия ассимилируется местным населением (что обычно и происходит), «монарх является откуда-то извне» (de Heusch 1991) [220]. Напротив, во многих частях Африки, Океании и Юго-Восточной Азии автохтонные обитатели недвусмысленно известны как «хозяева земли» [221], и ниже мы встретимся с похожими указаниями в отношении мешиков. Аналогичным образом – к примеру, в ряде фрагментов Кодекса Чимальпопоки – «владельцы земли», или «основатели», отождествляются с чичимеками (см.: Bierhorst 1992: 46; ср.: ibid.: 117). Соответственно, в определенных контекстах в качестве «чичимеков» выступают люди долины Мехико в целом: эта целокупность известна по ее основным местным жителям. Фраза, которую в таких случаях используют баньоро: «Король [монарх] правит людьми – кланы правят землей» (Beattie 1971: 169) – справедлива для многих монархий с королем-чужеземцем. Либо можно привести такие слова, сказанные об одном короле Конго: по отношению к «тем, кто находится там» – то есть к тем, кому принадлежит земля,– «он остается чужаком» (Balandier 1968b: 38). Что бы ни утверждал исторический материализм, в подобных домодерных государствах средства производства в первичном секторе, обеспечивающем выживание, контролирует подчиненный класс [222].
Напротив, «монарх правит людьми»: экономическая власть правящего класса является функцией его политико-религиозного господства над народом, осуществляющим производство,– следовательно, она в основном принимает форму налогообложения или грабежа, а не контроля над капиталом и производственным процессом как таковым. Экономика обладает чем-то вроде той же дуальной структуры, что и полития, будучи разделенной на аборигенную сферу, где первоочередной задачей является натуральное производство, и аристократическую сферу, важнейшей заботой которой является приобретение богатств из внешних источников. Экономика коренных жителей основана на реальном владении, организована преимущественно по кланово-родовому принципу и ориентирована на внутреннее потребление. Отношение правящего класса к сфере коренных жителей – помимо принадлежащего ему ритуального доступа к божественным источникам процветания – по большей части экстрактивное, а не производительное: правящий класс появляется на сцене post messem [после сбора урожая – лат.], чтобы забрать свою долю произведенного людьми и их рабочей силы. Однако, как продемонстрировала в ряде замечательных работ Мэри Хелмс (Helms 1988, 1993, 1998), аристократическая экономика – также благодаря своей власти над людьми – в первую очередь ориентирована на приобретение движимого имущества из внешних источников при помощи набегов, торговли и/или дани, на накопление богатств, ценность которых объективирует силы жизни и смерти тех держав, откуда они поступили, а также на экзотические предметы, воплощающие покорение далеких народов. Материальные ценности аристократической экономики, которые стратегически перераспределяются, демонстративно потребляются или приносятся в жертву богам, поддерживают более масштабный порядок монархии – не в последнюю очередь путем поддержания правящих в ней сильных мира сего [223].
Этому описанию монархии с королем-чужеземцем потребовалось уделить особое внимание, поскольку, как мы увидим ниже, в XIV–XV веках у мешиков произошла революция сверху, в результате которой возникла классическая версия такой формации. В этом смысле окажется полезной и последующая краткая справка о галактической политии, поскольку соответствующие структуры и механизмы определенно были задействованы в процессе формирования аристократии тольтеков, правившей над крестьянами-чичимеками.
Термин «галактическая полития» ввел Стэнли Тамбиа, обозначив им земное воплощение такой хорошо известной в Южной и Юго-Восточной Азии космологической формы, как мандала [224]. Она представляет собой схему творения, которая распространяется «от совершенного ядра наружу и от совершенной вершины вниз, при этом каждая внешняя реальность или круг выступали всё более слабой репрезентацией предыдущих… более грубой по своему устройству и более погрязшей в чувственных устремлениях и желаниях» (Tambiah 1985: 322). Далее Тамбиа, ссылаясь на известные буддийские и индуистские тексты о вселенских «царях царей» Чаккаватти и Дэварадже [225], перемещает этот космический механизм в политический регистр:
Нам рассказывали, что император, вращающий колесо, торжественно призывает его катиться наружу и колесо последовательно катится на Восток, Юг, Север и Запад. Когда могущественный монарх со своей вчетверо большей армией появлялся в каждой части света, следуя за колесом, цари-соперники падали ниц в знак покорности. Чаккаватти позволял им сохранить свои владения при условии соблюдения пяти моральных принципов, обязательных для простых буддистов (Tambiah 1976: 45–46).
В связи с тем что Тамбиа проделывает дальнейшую объективацию этой модели в терминах реальных галактических политий, необходимо сделать ряд дополнений – например, отдельное последующее замечание о постепенном снижении гегемонистской власти имперского ядра по мере его приближения к периферийным секторам галактики, где причитающуюся дань уже, вероятно, приходилось взыскивать силой. В этом отношении пределы досягаемости ядра, как правило, выходят за рамки его политического охвата – не только потому, что галактический властитель обычно претендует на бóльшую территорию, чем та, которой он правит, но и потому, что о его величии и божественной мощи известно народам за ее пределами, на отдаленных и неконтролируемых периферийных территориях. Эта воображаемая империя на внешних пределах галактики является важным фактором в привлечении и перемещении периферийных народов к «высоким культурам» регионов ядра – наподобие перемещения чичимеков в долину Мехико, которые, по всей очевидности, воспользовались ослаблением Толлана.
В числе исторических примеров галактических политий Тамбиа приводит тайское царство Сукхотаи (Сукходая) в XIV веке и царство, располагавшееся в долине верхнего течения реки Чао Прайя в Сиаме, которое процветало при тайских королях-чужеземцах, сменивших предшествующую династию народа мон (Tambiah 1976). В ходе случайной серии одновременных событий несколько тайских народов, покинув свои исконные родные оплоты на южном приграничье Китая, хлынули в долины Юго-Восточной Азии и захватили их примерно тем же способом (и двигаясь в том же направлении), что и группы чичимеков, когда они обосновались в долине Мехико. Успехи царства Сукхотаи в ряде аспектов также напоминали движимое божественным промыслом восхождение мешиков к власти, включая сюжет конкурентных отношений с другими монархиями в пределах ее галактической системы и далее. Заимствовав из сингальского буддизма концепции универсальной монархии и знаменитого изображения Будды, ставшего оберегом их правления, тайские властители Сукхотаи превратили свою державу из третьесортного форпоста кхмерского королевства Ангкор-Ват в Камбодже в независимую монархию, повелевавшую рядом других княжеств в этом регионе, и одновременно обзавелись имперскими претензиями в регионах за его пределами.
Столица Сукхотаи сама представляла собой мандалу: ее центр, где располагались дворец монарха и главные храмы, был разделен на четыре части дорогами, расходившимися по сторонам света, и окружен тремя концентрическими валами. Это была территория прямого административного контроля монарха Сукхотаи, а за ее пределами находились следующие концентрические зоны, где полномочия центра сокращались, а монархические церемонии и практики были представлены в облегченной версии. Сфера непосредственно за пределами столичной зоны состояла из четырех основных провинций (муан) под управлением сыновей монарха, которые находились во второстепенных центрах, расположенных по сторонам света. Далее следовал внешний круг более или менее независимых царств, контролируемых их собственными традиционными правителями, зачастую не вполне лояльными властителю Сукхотаи. Несмотря на то, что ориентация царства Сукхотаи по сторонам света подразумевала всеобъемлющее расширение власти правителя, реальные политические силы монарха уступали его гегемонистским амбициям. Да и вообще, монарх Сукхотаи, как и все властители Юго-Восточной Азии, претендовавшие на звание царя царей, периодически отправлял дань китайскому императору, чтобы легитимировать свою власть по отношению к принцам-конкурентам и вассальным царькам в пределах его собственных владений, а также по отношению к правителям конкурирующих галактических режимов, которые сами нередко носили космократические титулы. В качестве подобного примера можно привести царство Аютия – основанное, предположительно, одним китайским торговцем, ставшим правителем, оно сначала платило дань царству Сукхотаи, но в начале XV века победило и поглотило его. Правители Аютии создали собственную сиамскую империю, добились признания со стороны китайского императора и претендовали на власть над такими отдаленными державами, которыми они не могли управлять непосредственно, как влиятельный султанат Мелака на Малаккском полуострове. А в последнем государстве, которое само было великой торговой империей, правили потомки Александра Македонского – Искандара Зуль-Карнайна в коранической версии его имени (Brown 1952) [226]. Так выглядит еще один сюжет, иллюстрирующий многие аспекты монархии с королем-чужеземцем, включая одну практику, известную в Мезоамерике, где порой не чужеземцы становились местными королями, а, наоборот, местные короли становились чужаками, принимая на себя идентичности легендарных правителей всемирно-исторического масштаба.
Если здесь допустима такая игра слов, то для галактических систем была свойственна политика «восходящего нобилитета» (upward nobility) [227], в рамках которой вожди территорий-сателлитов принимают политические статусы, куртуазный стиль, титулы и даже генеалогии персон, стоящих над ними в региональной иерархии,– а те, в свою очередь, копируют галактического гегемона, тогда как последний, вызывающе противопоставляя себя амбициозным вассалам и императорам-соперникам, притязает на власть над всем миром. Возникающий структурный эффект определенно представляет собой «галактический мимезис», поскольку периферийные группы перенимают политику и космологию тех, кто стоит над ними в региональной иерархии. Вспомним, как Эдмунд Лич в книге «Политические системы горной Бирмы» (Leach 1954) описывал вождей народа качинов, обитавшего в отдаленных территориях: эти вожди «становятся шанами», приобретая культурные атрибуты и политическую поддержку шанских принцев,– даже несмотря на то, что последние удаляются в свои дворцы в бирманском или китайском стиле и выстраивают собственный жизненный уклад по имперским образцам для подражания. Несмотря на всю эту внешнюю манию величия, такие притязания могут быть и расчетливыми политическими ходами – например, когда вождь качинов из горной местности женился на дочери шанского правителя с равнин и, возможно, приобретал шанский титул, а также становился клиентом своего царственного тестя. Как утверждает Лич, от этого он совершенно не переставал быть качинским вождем, но в глазах соплеменников его статус вождя потенциально сильно падал – в дальнейшем у качинов могла появиться склонность к восстанию и возвращению в эгалитарное состояние.
Движущей силой этой восходящей мобильности в галактической иерархии обычно выступает конкуренция с непосредственными соперниками в том или ином политическом поле – вождь, который берет над ними верх, выходит за рамки общих с соперниками структур власти, вступая в политику более высокого порядка. Грегори Бейтсон (Bateson 1935, 1958) называл такие ситуации термином «симметричный схизмогенез» – данный тип конфликта устроен по принципу «всё, что вы способны сделать, я могу сделать лучше». Конкуренция такого рода происходит внутри и между различными группами на всех уровнях галактической системы, включая попытки подчиненных групп сместить тех, кто стоит над ними. Как мы увидим совсем скоро, именно по такой схеме происходил переход мешиков из Теночтитлана от борьбы за первенство с соседним городом Тлателолко к низвержению тепанеков – их имперских предшественников. В переломные моменты на этом пути правители мешиков шаг за шагом принимали всё более статусные титулы. Подобные практики галактического мимезиса предполагают, что восходящее и обращенное внутрь передвижение групп наподобие мешиков или баньоро от варварской периферии к имперскому ядру вполне можно предвидеть в структурной форме еще до того, как оно воплотится в исторической практике. В самом деле, на своем продолжительном пути из Ацтлана [228] мешики были земледельческим народом, а не просто охотниками-чичимеками, к тому же еще до утверждения тольтекской монархической власти у них имелись верховные лидеры. В совокупности с установлением монархических форм и практик из ядра в ходе расширения масштабов его правления, галактические политии обладают одновременно центробежной и центростремительной динамикой, включая сдвиги власти и культуры в обоих этих направлениях.
В конечном счете галактическая полития становится основным источником импульса для оформления монархий с королями-чужеземцами, который может исходить как из политики ядра, так и из подражания ядру на перифериях. В первом случае основным источником проникновения таких монархий в отдаленные сектора галактических режимов и далее, на варварские окраины, выступают последствия братоубийственных сражений между принцами, которые соперничают за власть в ядре. По меньшей мере часть из этих принцев, которой не удается завоевать престол (включая тех, для кого лучшим проявлением доблести всегда было благоразумие), в дальнейшем, вероятно, переместится в периферийные регионы, где смогут основать собственные королевства – либо зависимые от их родной политии, либо самостоятельные. Отсюда проистекает и уже описанное базовое устройство общества, в котором присутствует единственный монарший род или клан, распространяясь на множество разнообразных местных сообществ. Схожий эффект достигается, когда галактический гегемон назначает своих сыновей правителями зависимых провинций. Однако эта практика обычно ограничивается столицей или близлежащими территориями, а во внешних регионах, в особенности среди народов с иной культурной и этнической идентичностью, местные монархи обычно сохраняют свою власть над своими традиционными владениями. (Исключением, по-видимому, был Тесосомок, долго находившийся у власти правитель империи тепанеков [229]: он поставил многих своих сыновей править покоренными городами наподобие Тлателолко, где они стали основателями новых династий.) Здесь стоит отметить, что более масштабные галактические системы, которые историки часто именуют «империями», прежде всего представляли собой региональные системы сбора дани, а не унифицированные режимы, управляемые бюрократически. За исключением надзора за сбором дани, они не управлялись напрямую чиновниками из столицы, и даже после завоевания более политически рациональным зачастую было оставить монархов и вождей отдаленных территорий на своих местах [230]. Проблемы возникали лишь в те моменты, когда эти вожди забывали о том, где их место, демонстративно брали на себя слишком много и принимали августейшие титулы по собственному усмотрению.
Второй способ оформления короля-чужеземца снизу описывается существующим у фиджийцев выражением кере туага – «умолять вождя», то есть упрашивать лицо, облеченное более высокой и могущественной властью, предоставить какой-либо группе собственного вождя-правителя – чаще всего сына правителя, хорошо известного в окрестностях. В Африке, возможно, самым известным подобным примером выступает правящая династия Бенина, основанная принцем из народа йоруба, которого по просьбе бенинских старейшин направил к ним правитель легендарного царства Иле-Ифе (см.: Bradbury 1967). Кроме того, можно упомянуть старейшин народа Израиля, когда они, оказавшись в окружении внутренних раздоров и внешних врагов, обратились к пророку Самуилу с просьбой поставить им царя – «и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши» (1 Цар., 8:20). Такая постановка вопроса разгневала Бога, поскольку старейшины не сочли его достаточным для правления собственным избранным народом. Поэтому Бог поручает Самуилу сообщить народу Израиля, что если они получат царя, то по-настоящему пожалеют, но даже несмотря на то, что Самуил всячески расписывал пороки царской власти, народ Израиля настаивал на своем, и всемогущий Бог был вынужден уступить. Аналогичное происхождение короля-чужеземца у мешика угадывается в фигуре Акамапичтли [231], которого старейшины выпросили у правителя Кульуакана при помощи (подозрительно) схожих формулировок: «Мы совершенно одиноки и брошены всеми народами. Наш проводник – один лишь наш бог… Нам требуется правитель, который бы руководил нами, направлял нас, показывал нам, как нужно жить, тот, кто освободит нас, будет защищать нас и оберегать от наших врагов» (Duran 1994: 49). Или же местный вождь может просто заявить о принадлежности к правящей или легендарной чужеземной династии. Например, некоторые «варварские» правители на китайском пограничье заявляли о своем престижном ханьском происхождении (Backus 1981), а отдельные предводители галлов претендовали на происхождение от римских императоров из династии Юлиев-Клавдиев (Drinkwater 1978). Монархи мешиков были не единственными правителями чичимекского происхождения, которые присвоили себе тольтекскую идентичность, но поскольку этот амбициозный шаг оказался наиболее судьбоносным для истории Мексики, в заключительной части этого очерка обратимся к нему немного подробнее [232].