МАРШАЛЛ САЛИНЗ

Как утверждал Эрнан Кортес, при первой встрече Монтесума, ацтекский правитель Мексики, обратился к нему с такими, ставшими знаменитыми, словами:

Уже много лет мы по писаниям, оставшимся от наших предков, знаем, что ни я, ни все те, кто на сей земле обитает, не коренные здешние жители, но пришлые, и прибыли сюда из дальних краев; знаем также, что в сии места нас привел некий вождь, и все пришедшие с ним были его подданные, а потом он возвратился на свою родину и лишь через многие годы прибыл сюда опять, и тогда оказалось, что те, кого он здесь оставил, переженились на здешних женщинах, и обзавелись многочисленным потомством, и основали селения, в коих жили, и когда он захотел увести их с собою, они не пожелали ни идти за ним, ни признать своим господином, и с тем он и удалился. И мы всегда знали, что его потомки придут покорить эту землю и сделать нас своими подданными (Cortés 1843: 87–88 / Кортес 2000: 309–310).

Несмотря на все последующие споры ученых о достоверности пересказа Кортеса, в нем нет совершенно ничего удивительного, если учесть, как широко по всему миру распространены династии королей-чужеземцев со структурными особенностями и историческими традиционными преданиями, весьма напоминающие те, что встречаются в словах Монтесумы. Подобные королевства с королем-чужеземцем представляют собой преобладающую форму домодерного государства (см.: Sahlins 2010, 2014). Правители очень многих обществ по всему миру были чужеземцами по происхождению для народов, которыми они правили. Короли приходят откуда-то извне – этот момент воспроизводится в непрерывных традициях и разыгрывается в королевских ритуалах, в особенности в ритуалах вступления на престол и новогодних церемониях. Кроме того, поскольку небесно-космические силы монархов проистекают из их внешнего происхождения, чужеземная идентичность королевской власти является константой – это условие суверенитета монархов, контрастирующее с земными силами и идентичностями их местных подданных. Легендарное происхождение королей-чужеземцев часто сопровождается их культурным превосходством: как и в приведенном высказывании Монтесумы, они (буквально) выступают цивилизаторами – именно они построили города. Однако наиболее показательным моментом для монархии с королем-чужеземцем выступает брак этих могущественных иноземцев с женщинами из местного населения – в парадигматическом случае это союз первого монарха-чужеземца с дочерью или дочерьми автохтонного правителя; по сути, этот альянс выступает хартией нового общества. Суверенитет здесь воплощается в женщинах с высоким статусом и передается через них. В дальнейшем от этого союза местной женщины с пришлым принцем происходит череда монархов, в чьих персонах сочетаются основные компоненты нового режима: иноземное и туземное, небесное и земное, мужское и женское – каждый из этих компонентов по отдельности не обладает полнотой, но в совокупности они составляют воспроизводящуюся тотальность. Задумывались ли вы когда-нибудь, почему вассальные правители обращаются к Монтесуме «сын мой»? Мне доводилось слышать нечто подобное на островах Фиджи, где местные вожди также обретают статус старейшин верховного правителя, поскольку он является отпрыском их клана, их прародительницы. Подданные – первые обитатели этой земли, дающие жизнь монарху,– являются старшими родственниками своего правителя.

Возвращение исконного правителя, повелителя коренного народа – в высказывании Монтесумы в этой роли выступает фигура Кецалькоатля – является еще одним распространенным устным преданием монархий с королем-чужеземцем, а также сюжетом ежегодной ритуальной драмы. Обладающий божественным статусом монарх из древних воспоминаний возвращается, чтобы вернуть себе суверенитет, но затем его вновь свергает узурпатор, ныне находящийся у власти,– хотя обычно это происходит не раньше, чем вернувшийся монарх восстановит плодородие земли в ходе своего временного царствования. Не редка и трагическая ирония, связанная с отождествлением европейского колонизатора с вернувшимся любимым в народе богом-монархом. Именно так капитана Кука на Гавайях приняли за аватар бога Лоно, а сэр Джеймс Брук, «Белый раджа Саравака», был принят некоторыми ибанами за сына их исконных прародителей Келина и Куман – правда, есть и другая версия, в которой сэр Джеймс выступает любовником Куман, тем самым воспроизводя династический брак принца-чужеземца с высокостатусной женщиной из аборигенного народа (ср.: Sahlins 2010: 113). Похожие небылицы о белых людях рассказывают и в Амазонии и Меланезии. Для микронезийских народов «понапе» и «трук» всё, что прибивает к берегу – включая основателей династий вождей,– является из мира духов. Именно поэтому, как пояснял Уорд Гуденаф, европейцев в момент их первого прибытия встречали как обитателей этого божественного царства (см.: Goodenough 1986: 559). Соответствующие параллели в рассказе о том, как Монтесума принимал Кортеса, не стоили бы дальнейшего обсуждения, если бы не спорная гипотеза некоторых исследователей, что отождествление Кортеса с исчезнувшим богом-монархом города Толлана [210] чрезвычайно облегчило испанское завоевание Мексики. Необязательность такого исхода доказывает история капитана Кука, отождествление которого с древним божеством Лоно попросту закончилось гибелью. Исход решающего сражения между вернувшимся богом и монархом, чьи предки пришли к власти, узурпировав трон бога, зависит от случайных обстоятельств исторической конъюнктуры. Монтесума едва ли был должен уступить трон Кортесу лишь в силу предания – из этого же предания Монтесума вполне мог заключить, что Кортес являет собой угрозу, и избавиться от него. Структурный момент заключается в том, что любой исход – смерть бога или монарха – является логичным, но не неизбежным следствием их противостояния в культурном порядке коренного народа: можно утверждать, что здесь присутствует структурная обоснованность, но не историческая необходимость. Так выглядит один из возможных выводов о взаимосвязи между структурой и событием, проистекающий из истории народа мешиков [211].

Еще один вывод – примечательное сходство между историей мешиков и историей королевства Буньоро, располагавшегося в Восточно-Африканской рифтовой долине, которая представляет собой озерный бассейн, по своим географическим особенностям напоминающий долину Мехико. К указанным чертам сходства относятся представления народа баньоро о первых европейских пришельцах, которых иногда отождествляли с правителями из народа бачвези легендарной «империи» Китара, некогда правившей этой долиной и народами за ее пределами. Как сообщает этнограф Джон Битти (Beattie 1971: 50), «европейцев порой принимали за бачвези, которые возвращались в свое древнее королевство и… как утверждалось, обладали чудесными качествами и силами» – чем не аналогия с тольтеками? Действительно, у баньоро имеется сюжет о том, что они унаследовали от бачвези великое царство и высокую культуру во многом таким же способом, как мешики стали преемниками славных тольтеков. К этому сюжету относится аналогичный рассказ о том, что первоначально баньоро были некультурными варварами, которые пришли с северных периферий империи в ее ядро, располагавшееся между озерами. Здесь обнаруживаются новые черты сходства: бачвези из древней Китары точно так же описываются как «таинственная раса полубожественных правителей», о чьих необычайных мудрости и достижениях до сих пор рассказывают истории – например, о том, как они захватили эту страну у «одной еще более скрытой в глубинах веков династии» (ibid.: 25, 45). (Подсказка: здесь можно провести параллель с Теотиуаканом [212].) При этом короли бачвези также были верховными жрецами в своей державе Китаре, столь же богатыми, сколь и мудрыми, и господствовали над множеством более мелких царств в рифтовой долине и за ее пределами.

Точно так же как бачвези напоминали тольтеков, пришедшие им на смену баньоро были схожи с мешиками в их исходном обличье чичимеков. В собственных традициях баньоро подчеркиваются их «невежество и неотесанность, когда баньоро впервые прибыли из своих родных мест, где отсутствовала цивилизация» (ibid.: 59). Подобно типовым описаниям чичимеков, баньоро изображаются как грубые охотники, голые и дикие, не знавшие ни богатства, ни вежливых манер, ни дипломатии – так сказать, sans roi, sans loi, sans foi [без монарха, без закона, без веры – франц.] [213]. Баньоро, говорившие на «нецивилизованном» нилотском языке луо, отказались от него, переняв обычаи и язык бачвези, относившийся к группе банту. Примечательно, указывает историк Роланд Оливер (Oliver 1955: 115), что королевства, наследовавшие Бачвези в Рифтовой долине – Буганда, Торо, Нколе, Сого, Буньоро и другие,– связывали большинство социальных и культурных практик, отличавших их от окружающих территорий, со своими славными предшественниками из Китары. Многие из них «в подробностях рассказывали, как изучали и копировали царские обычаи» этих древних правителей, от которых, согласно их утверждениям, действительно произошли их собственные короли – подобно Монтесуме, который также превозмог свое происхождение из чичимеков благодаря наличию предков среди легендарных тольтеков (см. ниже).

В этом сопоставлении мешиков и баньоро я присоединяюсь к одной маленькой, но гордой фракции в исследованиях Мезоамерики, которая уже представила ряд подобных кросс-культурных сопоставлений. В рамках этих исследований состоялось не только сравнение политии мешиков с различными африканскими государствами – гегемония этой политии также сравнивалась с Римской империей, а ее короли – с правителями островов Полинезии. В последнем контексте для дальнейшей дискуссии наиболее уместна выполненная Сьюзан Гиллеспи (Gillespie 1989) адаптация полинезийской модели короля-чужеземца к истории мешиков, включающая обоснованный акцент на передаче суверенитета через высокостатусных женщин. Столь же полезным окажется проведенный Дэвидом Карраско (Carrasco 2000) анализ центр-периферийных отношений в долине Мехико по модели «галактических политий» Юго-Восточной Азии, описанной во влиятельных работах Стэнли Тамбиа (Tambiah 1976, 1985, 1987). К тому же эти великолепные исследования актуальны для истории и культуры мешиков в одном, как правило непредусмотренном, смысле, ведь, как и в случае с баньоро, здесь мы обращаемся к монархии с королем-чужеземцем, созданной периферийным, относительно неразвитым обществом правящей легендарным «высококультурным» ядром галактической политии. Подобные ситуации, когда господствующее ядро захватывается народами, явившимися из глубинных территорий, не столь уж необычны. Однако здесь мы имеем дело с сюжетом, противоположным идеально-типическому случаю, когда короли с легендарной родины покоряют некультурных аборигенов. Структурные перестановки и противоречия, проистекающие из этого диаметрального разворота – например, когда мешики гордо именуют себя одновременно и тольтеками, и чичимеками,– и составляют основную тему этого очерка.